Княжий удел - Сухов Евгений Евгеньевич - Страница 58

Московиты, почерневшие от копоти и свалившегося горя, передавали друг другу слова великой княгини Софьи Витовтовны:

– В Ростов Великий, говорит, поеду. Там сына дожидаться стану. Неужто Ростову Великому первым городом на Руси быть? – обиде горожан не было границ. – Возвернуть ее нужно было бы обратно, пускай себе в Москве сидит!

– Дмитрий-то Шемяка пробовал поворотить великую княгиню, так она его супостатом назвала и велела прочь с дороги убираться.

Палило солнце. Пахло дымом. Всюду валялась падаль, на которую в огромном количестве слетались стаи мух. Боялись, что может начаться мор.

Опустел город. Не стало прежних многоголосых базаров, и в то место, где еще недавно весело гудела ярмарка, стаскивали истлевшие трупы, чтобы потом захоронить в Убогой яме.

Из бояр в Москве остались только Семеновы, всем семейством они ютились в неглубоком погребе, стащив туда и ценную рухлядь, которую успели спасти.

Москва пала сама, в один день, так гибнет в одночасье сильный зверь, сраженный охотником, или сгорает вековой дуб, подожженный молнией. И вместо крепкого города стояли обугленные, почерневшие развалины.

Из стольного города Москва грозила превратиться в обычный удел. Не было в нем Василия Васильевича; спасаясь от пожара, выехали в Ростов Великий жена и мать великого князя, а Дмитрий Юрьевич Шемяка уже не мечтал о стольном посохе – отсиживался в своей вотчине. Чернь, и та уходила от пепелища далеко за посады, где и строила избы.

Боярин Семенов, поднявшись из погреба, который теперь служил ему домом, не узнавал прежнего великолепия: ни соборов, ни палат мурованных, горожане напоминали нищих – кафтаны на всех драные, а из прорех проглядывала почерневшая плоть.

– Захочешь восстановить стольную, так руки не послушаются, – выговорил он тихо. – Что же теперь дальше делать? Без государя мы остались, государыня уехала, а город теперь – яма помойная.

– А ты не стоял бы, боярин, – дерзко возразил мужчина в залатанном кафтане. Было видно, что он из мастеровых и не особенно привык ломать шапку перед знатью. Сам себе голова! Наступившая беда уравняла всех: господина и холопа. – Град надо строить заново. Вот возвернутся татарове и то, что не сгорело, пограбят.

Боярин усмехнулся:

– Неужто еще что-то не сгорело?

Мастеровой уже не слушал и, поравнявшись с мужиками, которые бестолково топтались около порушенных домов, озорно прокричал:

– Ну что, православные, совокупляться нужно, чтобы град отстроить! Татарин у порога.

Было в его голосе что-то такое, что заставило прислушаться всех, даже боярин Семенов завертел башкой.

– Что делать-то?

– Что делать, спрашиваешь? Сперва ворота нужно ставить, без них не бывать городу.

Выходило, мужики только и ждали этой команды – засуетились, усиленно заскребли пальцами затылки и повалили гурьбой за мастеровым. Он не оглядывался, знал: московиты поспешают за ним, опасаясь приотстать хоть на шаг.

Не прошло и часа, как из посадов повезли на подводах бревна, застучали топоры, запели пилы, и мужики, напрягаясь, прилаживали сколоченные ворота к городским стенам.

– Как тебя звать-то? – спросил боярин мастерового.

– А тебе-то чего, боярин?.. Ладно, кличь Иваном. Рукавища-то закатал бы, пообдерешь здесь, а одежонка у тебя дорогая.

И, уже забыв про боярина, взялся за топор, который с веселым шумом снял с шершавого бревна вихрастую стружку. А рядом мужики крепили бревна скобами и прикрепляли деревянные щиты к порушенным пробоинами зияющим стенам.

Был в этой общей работе такой азарт, который сумел вмиг сплотить всех. Город оживал. Видно, так понемногу воскресает человек после долгой и мучительной болезни. Сначала шевелит пальцами, потом делает попытку привстать с ложа, и вот уже первые нерешительные шаги. Москва разогнулась.

Казалось, не будет сил, чтобы вновь отстроить разрушенные соборы и стены. Слишком обезлюдели улицы сожженного города. Чернь, пытавшуюся бросить раненый город, вылавливали, заковывали в железо, били нещадно кнутами.

Не прошло и полугода, как Москва зажила прежней жизнью.

Дмитрий Шемяка не выезжал из Углича. Прибыл гонец из Нижнего Новгорода, который сообщил, что казанский хан шлет к нему своего посла мурзу Ачисана, и Шемяка, набравшись терпения, дожидался его в своей вотчине. Может, он везет для него ярлык на великое княжение? Долго же пришлось ждать заветного плода, когда он наконец вызреет и упадет. Москву уже, видно, не поднять, как чернь ни силится. Сам Господь велит Угличу быть стольным градом.

Было раннее утро, и солнце робко пробивалось через мутный мусковит в покои князя. Рядом сопела дворовая девка Настасья. Повстречал Дмитрий ее неделю назад. Накатила на князя слабость, защемило сердце, когда увидел в реке стройное белое девичье тело. Ведь и княгиня когда-то была такой, а после рождения первенца разнесло ее словно на дрожжах. Девка плескалась голышом, совсем не стыдясь своей наготы. Она и не догадывалась, с каким вниманием наблюдал за ней князь со своими рындами. И когда девка, словно русалка, вышла на берег и стала отжимать длинные косы, князь распорядился:

– Привести ко мне девку, хочу спросить – кто такая?

Девушка не успела и опомниться, как ее, нагую, подхватили на руки двое дюжих молодцев и, весело гогоча и тиская, поставили перед князем. Дмитрий Юрьевич сидел на коне, подумав, решил спешиться перед красой и сделал шаг навстречу. Девка онемела от страха и стыда, заливалась краской и не пыталась даже вырваться. А князь-охальник, налюбовавшись на нее всласть, спросил хмуро:

– Кто ты?

– Девка я дворовая князя Ивана Андреевича Можайского.

– Хм… недурна! А как здесь оказалась? Брат-то мой в уделе своем сидит.

– Боярин его меня в дорогу выпросил, вот с ним к тебе и едем.

– Стало быть, боярин Ваньки Можайского тебя при себе держит? – бесстыдно выпытывал князь, млея от сладостного желания и разглядывая ее обнаженные и слегка полноватые ноги.

– Держит, – неохотно призналась князю девка.

Была она совсем молоденькая, глазищи огромные, синие, воззрилась на князя, и трудно было понять, что в них больше – страха или любопытства.

Девка была и в самом деле красива: через прозрачную кожу князь видел на руках тоненькие вены, а ноги длинные и крепкие. Она напоминала легкую быструю лань. Подстрелил, стало быть, ее боярин.

И тут девка, видно, почувствовала свою власть над князем, перестала краснеть и стояла такая, как есть.

Князь вспомнил, что жена в сопровождении бояр и мамок уехала на богомолье и супружеская постель остыла. Насмотревшись вволю, он вяло обронил:

– Сорочку накинь. Во дворец ко мне поедешь… со мной будешь, пока жена с богомолья не вернется.

За всю дорогу князь не обернулся ни разу, знал Дмитрий: младший из рынд, уступив красавице рыжего коня, шел рядом, сжимая в руках повод. И когда приехали на княжеский двор, а рынды расторопно подставляли под ноги скамейку, чтобы он мог спуститься, Дмитрий глянул на девку: «А хороша! Ой как хороша девка! Надо будет ей бусы подарить».

Князь протянул руки, и девка, доверчиво утонув в его объятиях, спустилась с коня.

О невинных забавах Дмитрия Юрьевича Большого знали все дворовые, не могло это укрыться и от княгини. Кто знает, очевидно, она и уехала на богомолье, чтобы замаливать мужнины грехи. Чтобы не жил он окаянным, самому-то ему недосуг!

– В покои мои пойдем, хозяйкой пока будешь. Эй, слуги! Налить мне вина и… Как тебя величать?

– Настасьей меня кличут, – стыдливо опустила глаза красавица.

– И для гостьи моей, для Настасьи.

Когда вино затуманило голову, князь подошел к Настасье и стал медленно снимать с нее сарафан. Дмитрий ощущал, как под его руками трепетало, словно сердце перепуганной птицы, молодое упругое тело, томящееся от желания. Дмитрий видел девичью грудь с вишневыми сосками, длинную гибкую шею, а потом поднял девушку на руки и положил на супружеское ложе.

Князь тешился с Настасьей, забыв про то, что уже утро, а в сенях спозаранку его ожидают бояре. Постельничий только шипел, если кто начинал выказывать нетерпение: