Княжий удел - Сухов Евгений Евгеньевич - Страница 40

– Хорошо, хан… Твоя милость не знает границ. Я начну с того, что твоим женам не с кем общаться, кроме евнухов, за исключением тех случаев, когда по твоему разрешению они покидают дворец и идут на базар, чтобы выбрать себе драгоценности и шелка для платьев. Но даже тогда их всюду сопровождает стража, и они находятся под наблюдением евнухов. Но разве можно уследить за этими плутовками! Прости меня, мой господин. Может быть, иногда их и посещают греховные мысли. Некоторые из твоих наложниц жили в Сарайчике. Изредка ты разрешаешь им видеться со своими родителями и родственниками. Не обижайся на меня, повелитель, но многие пережили любовь до тебя, и что может помешать им встречаться в отчем доме со своими прежними возлюбленными! Ты знаешь, что у нас произошел такой случай, когда соблазнитель попытался проникнуть в ханский гарем, переодевшись в женские одежды, но обман сразу раскрыли, и евнухи немедленно изрубили его на части. Поверь мне, повелитель, мы делаем все, чтобы уберечь твою честь.

– Чем жены занимаются в мое отсутствие?

– Повелитель, Хавва – прародительница всех жен на грешной земле. Она была сотворена из ребра Адама, и, видимо, далеко не из лучшего. Если это не так, тогда зачем ей было поить Адама вином и заставлять вкушать запретный плод? Так и жены твои, повелитель, сколько бы ты их ни ласкал, все им кажется мало! Я часто вижу, как некоторые переодеваются в мужские одежды и ласкают твоих других жен.

– Хорошо… иди, – сказал хан. – И позови ко мне лекаря.

– Слушаюсь.

Правда, высказанная Узбеком, больно ранила Улу-Мухаммеда, но он сумел сохранить спокойствие. Тело его по-прежнему оставалось сильным, глаз, как и в молодости, зорок, однако он уже не ощущал того большого мужского влечения к женщинам, которое, он помнил, владело им с юношеских пор. Тогда достаточно было представить красивую девушку, чтобы почувствовать желание. До женитьбы было далековато, и его отец, великий Джеляль-Уддин, замечая в сыне томление, позволял ему пользоваться родительским гаремом.

– Пожалуйста, сынок, можешь заходить в этот заповедный сад. Дорога сюда для тебя всегда открыта. В жизни это не последнее дело, поверь мне, старику. Посмотри, что да как, чтобы во время брачной ночи не чувствовать себя глупцом, – громко хохотал Джеляль. – Помни, у тебя есть отец, который всегда сможет понять твои надобности, он-то уж никогда не закроет гарем для своего сына. Ну, а как женишься, так сможешь завести собственный гарем из молоденьких наложниц, тогда в спальные покои будешь пускать своего престарелого отца.

Джеляль-Уддин снова захохотал. Худое, загорелое до черноты лицо хана при смехе становилось похожим на печеное яблоко.

Улу-Мухаммед вдруг подумал, как могуч был его отец, если незадолго до смерти позволял себе размышлять о женской плоти. Мухаммед никогда не сможет забыть того дня, когда Джеляль-Уддин, пораженный смертельной болезнью, повелел привести евнухам свою любимую наложницу Гульнар.

– Пусть она разденется.

А когда Гульнар разделась донага, обессиленный правитель долго любовался ее красивым телом, потом тихо произнес:

– Уведите ее… не хочу больше смотреть. Она меня волнует, хочу умереть спокойно.

С тем и почил старый воин.

Улу-Мухаммед всегда был желанным гостем в отцовском гареме. Страстные ласки красивого и стройного юноши хотели получить даже увядающие без мужских объятий многоопытные жены. Кто, как не они, больше всего разбираются в любви. Это с возрастом Мухаммед стал засматриваться на молодость, а тогда его больше привлекала зрелость.

Перемену в себе Улу-Мухаммед обнаружил не сразу, и равнодушие к цветущему гарему он воспринимал как обычную усталость, находил радость в разговорах с сыновьями и в долгом общении с мурзами. Это потом пришло сомнение, а вместе с ним в нем поселилось и беспокойство.

Сейчас же Улу-Мухаммед обратился за помощью к придворному лекарю. Старый, высохший, словно кора дерева, лекарь, который поддерживал мужскую силу еще у великого Тохтамыша, на всех во дворце одним только своим видом наводил страх.

Старик терпеливо выслушал господина и улыбнулся. Казалось, от его внимательных и умных карих глаз не способен укрыться даже ничтожный недуг.

– Я приготовлю тебе капли, повелитель. Это старый испытанный рецепт, настой из целебных трав и корня жизни. Он применяется с начала сотворения мира, и, мне думается, к нему прибегал даже Адам. Обещаю тебе, повелитель, ночь ты захочешь провести в гареме. Это снадобье помогало и твоему отцу, и до последнего дня он звал к себе в ложницу юных прелестниц. Грешно говорить, я, хоть и стар, как труха древнего дерева, однако и сам частенько прибегаю к этому средству. Не могу равнодушно проходить мимо молодости. Кто знает, может, поэтому я еще и жив, что девушки дарят мне свою любовь. – Лекарь беззубо скалился. – Можешь не сомневаться, повелитель, я сумею сделать так, как нужно.

Старик управился в срок. В обед после молитвы он принес в кувшине красную жидкость, густую и пахучую. Может, и вправду поможет снадобье? Тогда его нужно испить до дна, чтобы вновь ощутить себя, как и прежде, полным сил.

Улу-Мухаммед осушил кувшин до капли. Пил жадно, запрокинув голову, и тоненькая струйка стекала с его губ на белый шелк воротника. Хан почувствовал на губах солоноватый привкус, совсем такой, какой бывает, когда слизываешь с ранки на пальце выступившую кровь.

Ночь Улу-Мухаммед провел с одной из любимых жен и целый день ощущал радостное блаженство.

Через неделю Улу-Мухаммед позвал к себе старика вновь. Лекарь явился незамедлительно. Улу-Мухаммед подумал о том, что, сколько он себя помнит, лекарь всегда был старым и оттого казался бессмертным.

– Тебе не хватает красного снадобья? – удивился старик.

– Оно у меня еще осталось. Но сегодня я хотел бы провести ночь в гареме не с одной наложницей, а с тремя! Здесь нужно более сильное средство.

– Понимаю. – Лекарь пытливо посмотрел на хана.

И снова Улу-Мухаммеду показалось, что старик сумел прочитать его сокровенные мысли. Ничто не могло укрыться от этих умных и проницательных глаз. Многое они видели, но старик оберегал не только его тайны, но и тайны его отца, уже давно умершего. Очень умен лекарь, если сумел дотянуть до глубокой старости, находясь вблизи от властителей.

– Я принесу тебе снадобье вечером.

Улу-Мухаммед хотел поторопить лекаря, но раздумал: кто посмеет обидеть старика, если никогда не знаешь, что забираешь из его рук – спасение… или отраву!

Ханский лекарь был точен и после вечернего намаза вошел в покои Улу-Мухаммеда, сжимая в руках глиняную чашу.

– Здесь то, повелитель, что ты заказывал, – произнес старик. Кожа лица его покрылась многочисленными морщинами – старик улыбался. – Оно поможет тебе.

Улу-Мухаммеду захотелось вдруг задержать лекаря и заставить его отведать приготовленное снадобье, но он раздумал. Не стоит обижать старика, для этой цели подойдут рабы.

Лекарство помогло. Совсем скоро хан почувствовал прежнее желание и велел евнуху готовить наложниц.

– Кого бы ты хотел видеть в эту ночь, мой повелитель? – спросил Узбек.

Хан чуть не сказал, чтобы к нему привели Гайшу, но вспомнил, как неделю назад расплатился с ней за измену.

– Приведешь ко мне Фатиму, Ильсияр и Гульшат.

– Хорошо, мой повелитель.

– И позови ко мне мурзу Тегиню.

– Слушаюсь, – еще ниже согнулся черный евнух. Он слегка поджал губы, только это и могло выдать его невольный страх.

Мурза Тегиня был не только молочным братом хана, он исполнял все его тайные приказания. И если из дворца кто-то исчезал или неожиданно умирал, то здесь не обходилось без жилистых рук мурзы Тегини. Эмиры поговаривали, что частенько он выполняет роль палача и в кармане кафтана носит длинный шелковый шнур, который умело затягивает на шее обреченных. Евнух подумал, что с приходом Тегини может решиться и его собственная судьба, если он чем-то не угодил повелителю.

Разве способен хан простить измену?

Вошел Тегиня. За последние два года он сильно пополнел, однако это обстоятельство только добавило ему важности. Мурза поклонился молочному брату и спросил: