"Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Босин Владимир Георгиевич "VladimirB" - Страница 108

— Ни за что! Я не одену еврейскую одежду! — потом он просто разразился потоком ругательств, половину из которых я вовсе не понял. Затем понёс и вовсе какую-то ересь, из которой я, понимая с пятого на десятое, понял лишь то, что евреи убили его мать и не давали никакой жизни, что они повсюду и, мол, туда им и дорога!

На Демиурга было жалко смотреть. Похоже, стресс здорово подкосил этого парня, да ещё мой удар по голове… Жидковат гефрайтер оказался.

Я молча достал из принесённого мешка бутыль с самогоном, наряду с другими вещами, к моему изумлению, уцелевшую при погроме или забытую нападавшими, и указал гефрайтеру на неё, затем на самодельную дубину с песком.

— Выбирай, герр, что тебе больше по вкусу? Удар по голове или добрая толика шнапса. Кстати, вроде у тебя сегодня праздник?

— День рождения.

— С чем и поздравляю! — для порядка я сделал паузу, — полагаю, я правильно расценил твоё молчание? — произнёс я, наливая в кружку мутноватой жидкости, — надеюсь, ты истинный немец, а то из закуски у меня только шпик.

Пришлось потратить ещё полчаса часа на накачивание гефрайтера самогоном. На старые дрожжи легло просто идеально.

Четыре кружки — это почти литр. Литр, пахнущего почему-то свёклой, пойла. И клиент готов. Ещё полчаса ушли на переодевание хихикающей тушки, сбривание кайзеровских усов. Без которых немец показался мне даже немного симпатичным, учитывая умиротворённое лицо вусмерть пьяного гефрайтера. Да и еврейский парнишка вышел из него на загляденье. Уж не в этом ли причина его агрессии? Колода тасуется причудливо, как говаривал классик. И еврейской крови в этом немце может быть намного больше, чем он этого хотел. А я, благодаря этому эпизоду, узнал для себя новое эффективное средство, для купирования приступов антисемитизма. Свекольный самогон.

Ну да мне пофигу. Руки я этому кадру всё же оставил связанными, длинные рукава сюртука прикрыли их идеально.

На этот раз нести Демиурга пришлось словно барышню после венчания: не дай бог, вырвет дрища, ещё захлебнётся. Так что, увидел бы кто-нибудь нас в ближайшие часы, картинка вышла бы на загляденье. Один еврей в шляпе несёт на руках другого, а тот, в свою очередь, храпит, как биндюжник и периодически выдаёт бессвязные фразы на немецком.

Весна 1915 в разгаре, Царство Польское…Трава — по пояс, а мы — на лыжах!

Времени хватало с лихвой, чтобы выработать какую никакую легенду. Везу брата лечиться от алкоголизма в Варшаву к знакомому доктору. По дороге ограбили, отобрали коня, телегу. Вот и шлёпаем пешком. А он, шлемазл, всё норовит надраться. Вот и сейчас не усмотрел… Короче, помогите, люди добрые.

Конечно, возникает много «но». Например, я не знаю, действует ли в Польше, как и во всей Российской империи правило черты осёдлости. Что-то такое вроде бы припоминаю. Мол, за просто так правоверному еврею ни в Москву, ни в Санкт-Петербург не приехать. А как с Варшавой? Засела в памяти и другая информация, о том, что в Польше даже в думу тогда выбирали евреев, а в Варшаве на то время было чуть ли не тридцать процентов населения еврейской национальности. Видимо, придётся всё же за неимением лучшего, пока пофорсить в сюртуке и шляпе.

А то, что я могу говорить лишь по-русски да по-немецки, так тут такого добра, мне кажется, должно быть навалом.

Вот, еврей, не говорящий по-польски, — это несколько выбивается из общей картины. Но немецкий-то знаю! Опаснее всех сейчас для нас встретить настоящих евреев. Из идишь я знаю только «азох унд вей», «шлимазеле» и «тохес». Даже не смешно. И в произношении, естественно, не уверен, чтоб я так жил. Ну да не будем о плохом.

За первые двое суток затяжного марш-броска я с Демиургом почти не знал трудностей. Разве что ухаживать приходилось, словно за младенцем. Искусственный запой гефрайтера был для него, что ни говори, синекурой. Знай себе дрыхни да заправляйся на привалах. Но следует отдать должное, гефрайтеру, задницу он подтирал себе сам, правда, при этом его нужно было придерживать, чтобы он не свалился в собственное дерьмо.

Неустойчивость в позе Ромберга, впрочем, как и в остальных позах, — вот пока и все проблемы, которые приходилось решать. Больше волновало меня быстро убывающее «горючее», так как до последнего момента населённые пункты мы старались обходить стороной.

Но видимо когда-нибудь это должно было случиться. И в последнюю кружку я не пожадничал и выплеснул стограммовый пузырёк со спиртом из индивидуального запаса. Была ещё, конечно, одна задумка. На самый крайний случай. Но, полагаю, до этого дойти не должно. Ещё один неприкосновенный запас я всё же выпросил у Вяземского. Десять грамм морфия в порошке, который сейчас покоился на дне одной из сухарных сумок, болтавшихся под сюртуком. Рюкзак с остатками обмундирования вместе с бебутом я спрятал на чердаке одного из домов на еврейском хуторе. Так и не пригодился подарок будущего генерала, а вот демаскировать меня он мог изрядно: еврей с наганом — это ещё куда ни шло, а вот еврей с полуметровым клинком — это ни с чем не сравнимо.

К концу вторых суток я всё же рискнул постучать в крайнюю избу одного из селений на нашем пути, попросив, как ни банально, напиться. Ничего оригинальнее для завязки разговора я не придумал.

Открыла дверь довольно бойкая старуха, которая, увидев мой сюртук, сразу нахмурилась. Но уже через пять минут мы с ней всё же смогли поговорить на чудовищной смеси русских, немецких и даже украинских слов с моей стороны и польских — с её. А когда я протянул ей за помощь пять рублей ассигнацией, то и вовсе произошло чудо коммуникации: бабка, споро накинув платок, заставила отвести себя к мирно спавшему у забора немцу. Кстати, в процессе краткого общения выяснилось, что Демиурга зовут Алоис.

Причитая и, кажется, даже поругивая меня за подобное отношение к порочному родственнику, она предложила уложить пьяного братца в хлеву на сеновале, а сама, одарив меня крынкой холоднющего молока и краюхой домашнего хлеба, с горем пополам объяснила, что приведёт своего брата, который нам поможет.

Мне это не особо понравилось. Но энтузиазм селянки логично объясняли пять рублей. Немалая сумма для сельского жителя. Поскольку не стоит исключать возможность желания у людей в таком глухом месте пограбить незнакомцев с деньгами, тем более, иноверцев, я оставался настороже, заняв позицию с наганом у щели в стене сарая.

Тем не менее я ждал возвращения бабки с искренней надеждой. Ну не со взводом же она немцев притащится? А семи патронов в моём револьвере для местных доморощенных разбойничков должно хватить с запасом. Да и без него в сапогах и за поясом у меня таилась парочка сюрпризов.

Через полчаса я убедился в беспочвенности собственной паранойи. Братом селянки оказался ещё довольно крепкий мужчина пятидесяти лет, довольно хорошо изъяснявшийся по-немецки. Он с невозмутимой рожей выслушал мой короткий рассказ и, помолчав не больше минуты, не задав ни единого дополнительного вопроса, заключил:

— Пятьдесят рублей.

— Чего, «пятьдесят рублей»? — не сразу понял я.

— Я отвезу вас с братом в Варшаву за пятьдесят рублей.

— Вот те раз! А как же линия фронта?

— Мы поплывём рекой. Здесь в пяти верстах излучина Вислы. У меня есть лодка, — начал, словно ребёнку, объяснять мне поляк, тщательно выговаривая немецкие слова, — по течению в предместьях Варшавы будем послезавтра завтра к утру. А линию фронта вы с братом давно миновали, говорят он ещё за Сандомиром, это почти в двадцати верстах к юго-востоку отсюда.

Чудны дела твои, Господи… Перейти линию фронта и не заметить этого? Наверно, это возможно лишь для двух псевдоевреев, один из которых несёт всю дорогу на руках другого. При этом вдребезги пьяного. Только такой дебильный план мог сработать. Бинго!

Я постарался скрыть радость от услышанного: ну не должен истинный еврей без торга соглашаться на сделку.

— Только я дам сейчас лишь половину, остальное в Варшаве. По прибытии. И у меня есть только русские ассигнации.