Язычники крещеной Руси. Повести Черных лет - Прозоров Лев Рудольфович - Страница 41

И новгородского владыку собственные холопы удавили тоже вряд ли за ангельскую кротость и братолюбие. Однако нам сейчас любопытно то, что именно в Киеве, именно в год вокняжения Всеслава, холопы решились отомстить преподобному мучителю.

Бесправные "скоты", "говорящие орудия" решились на убийство хозяина-церковника — не оттого ли, что почувствовали возможность сделать это безнаказанно, не оттого ли, что в Киеве вошли в силу люди, недоброжелательные к вере, столпом коей был архиепископ Стефан?

И ещё одно сообщение, полезное для разъяснения загадок 15 сентября 1068 года. В летописи оно стоит под 1071 годом, в ряду сообщений о деятельности волхвов в конце XI века (мы поговорим о них чуть позднее), но когда именно в реальности происходили события, описанные в нём?

Рассказы в летописях иногда совершали настоящие "путешествия", оказываясь за век-два от той поры, к которой в действительности относились.

Вспомним историю с Рогнедой, которую летописец вспомнил, разбираясь в причинах вражды киевского и полоцкого княжеских домов спустя полтора века после трагедии полоцкой княжны. А уж в пределах одного-двух десятилетий… многие учёные так и считают, что эпизод этот надо относить ко временам перед нападением половцев в 1068 году и восстанием в Киеве.

Итак, в Киеве нежданно-негаданно объявился волхв, пророчествовавший о великих потрясениях и переменах. О них, говорил служитель древней Веры, ему поведали Пятеро Богов — не иначе те самые, которым поставил в 980 году капище на Киевском холме будущий отступник.

Летописец сообщает, что "невегласи (язычники. — Л.П.) внимали ему, а верные (христиане. — Л.П.) смеялись, говоря: "Бес тобою играет на погибель тебе". Вскоре волхв сгинул бесследно, подводит черту летописец.

Так-таки уж бесследно? А не в ту ли тюрьму, из которой киевляне кинулись освобождать своих людей ("дружину свою") в смутный осенний день 1068 года?

Странные события того дня содержат красноречивые следы другой, недавней смуты — некие друзья-"дружина" киевлян, томящиеся в тюрьме, отсутствие коней и оружия у оставшихся на свободе.

Здесь явно отголоски какого-то столкновения киевлян с княжьей властью, печально для них закончившегося. Киевляне оказались безоружны[38] , часть (скорее всего — заводилы, или даже заложники, взятые из киевских родов) — заперты в княжьей темнице.

О сути столкновения нам говорят два факта — во-первых, рассказу о событиях 1068 года летописец предпосылает длительное поучение о губительности языческих заблуждений. Во-вторых, приближённые великого князя, как мы помним, при первых признаках нового мятежа советуют ему избавиться от Всеслва — значит, видят в нём возможного вождя восставших. Им он впоследствии и становится.

Так чего ради киевлянам делать своим вождём человека с другого края необъятной Руси, правителя края, который они недавно жестоко разоряли? Чем привлекателен для них низвергнутый государь дальнего Полоцка? И кому в Киеве он мог быть нужен?

Напрашивается один ответ. Всеслав Чародей. Волкулак. "Рождённый от волхвованья". И ратовали за него те же "невегласи", которые внимали киевскому жрецу Пятерых.

Наконец, о сути замолчанных составителем "Повести временных лет" событий, предваривших "мятеж велик" 1068 года, яснее всего говорит сам факт замалчивания. Судя по обыкновению описывать события, привязывая их к тому или иному урочищу в Киеве, автор "Повести…" сам был киевлянином, а будучи к тому же и монахом — тщательно изымал любые намёки на неоднозначность в отношении своей веры и любимого города.

И из рассказа о Кие с братьями (хотя, казалось бы, речь о языческих временах), в том месте, где новгородские летописцы и армянский автор VII века Зенобий Глак упоминали о почитании основателем города "идолов", вместо этого словно бы с обидой вставляет: "были же мужи мудры и смыслены, нарицахуся поляне". И крестились-то киевляне с радостью и умилёнными слезами.

15 сентября 1068 года в городе Киеве произошёл не просто "мятеж велик". В городе, в котором убили епископа и выбрали в князья волкодлака из дремучих полоцких лесов и болот, в которых ещё восемь веков будут славить Перуна и Ярилу, произошёл языческий переворот.

Грозно гудящая толпа поднималась на киевскую Гору, к дворам князя и городской знати, по тому самому Боричеву взвозу, которым, по приказу деда Изяслава, волокли в Днепр изваяние Громовержца. Словно Он Сам, "выдыбавши" из Днепра, шёл отомстить потомкам отступника.

Не оттого ли так цепенел, медлил в тот день жестокий и решительный Ярославич?

И в Кракове этого не могли оставить без внимания. Слишком свежи были в памяти польской крещёной знати дни Маслава. Слишком непрочна была власть князей-католиков над собственными окраинами — ещё и двумя веками позже будут молиться своим Богам мазуры-мазовшане, жители края на востоке Польши.

Вместе на Киев двинулись православные князья Ярославичи, Изяслав вместе с сыном, Мстиславом, и рыцари князя-католика Болеслава. Распри между уже разделившимися и успевшими взаимно отлучить друг дружку церквями были отложены в сторону перед лицом пробудившегося общего врага — древней Веры славян.

А в восставшем Киеве в это время не будет князя. Где был Всеслав, в походе ли на половцев — если уж действительно был его целью дальний город Тъмуторокань — или, как утверждает летописец, кинулся в свой край, лежавший на пути карателей, я сказать не могу.

В первом случае это было просто неудачей. Во втором — трагической ошибкой. Впрочем, легко нам судить полоцкого государя, вознесённого мятежом на престол чужого ему города, с изрядно поубавившимся после битв с кочевниками войском, когда с запада шёл с сытой, отдохнувшей и окрепшей дружиной прежний киевский владыка, а с ним — отряды польских рыцарей, а рядом, в конном переходе, сидел за стенами Чернигова его брат!

"Велик зверь, а головы нет — так и многие полки без князя", — напишет сто лет спустя Даниил Заточник. Летописи знают случаи, когда русские войска бросали броды наступающим половцам — только потому, что с ними не было князя, "а боярина не все слушают".