Язычники крещеной Руси. Повести Черных лет - Прозоров Лев Рудольфович - Страница 35

Благо культ Глеба, складывается впечатление по древнерусским находкам, чуть не на век старше культа Бориса. Всё же я погожу присоединяться к такому мнению — представить себе, что одного и того же человека восславляли как святого и проклинали как "Окаянного" за убийство его же самого… у меня, честно скажу, от таких виражей кружится голова.

Однако всё же — кто убийца, кому верить, летописи или саге? Лично я предпочитаю сагу — её рассказ жизненнее, её герои не напоминают плаксивых и болтливых героев и безмозгло-злобных злодеев из латиноамериканских сериалов. Она больше считается с реальностью. Кроме того, её правдивость (там, где речь не идёт о неустанном хвастливом подчёркивании заслуг земляков) подтверждается даже археологией.

Летопись утверждает, что Ярослав Владимирович был хром с детства, сага — что он охромел в битве. Найденные останки Ярослава (по черепу коих сделан известный каждому школьнику скульптурный портрет князя) не обнаруживают следов какой-то врождённой болезни или детского увечья, зато на костях ноги — след полученного и зажившего уже в зрелые годы ранения.

А ещё меня настораживает одно обстоятельство в отношении Ярослава Владимировича. Как и все знатные мальчики и юноши Европы (и не только Европы) того времени, Ярослав рос у одного из приближённых отца, "кормильца", как тогда говорили.

Кормильцем Святослава был Асмунд, кормильцем самого Владимира — Добрыня. А знаете, читатель, как звали кормильца Ярослава?

Блуд. Тот самый злополучный воевода несчастного Ярополка, предавший своего государя сыну хазарской рабыни. Соучастник братоубийства. Как хотите, читатель, а к воспитаннику такого типа у меня как-то маловато доверия.

И если среди подозреваемых в братоубийстве оказывается воспитанник соучастника такого же преступления — то кому как, а мне этого и без "Эймунд-саги" достало бы, чтоб заподозрить новгородского правителя.

Любопытно, кстати, что "Мудрым" Ярослава потом уже нарекли историки, с подачи певших "распространителю православной веры" хвалы летописцев. Современники называли его Хромцом. А европейский хронист, современник Ярослава, Роджер, переводит, очевидно, его прозвище на латынь — Малескло-дус. Злой Хромец.

Летопись, кстати, сохранила упоминание об ещё одном подозрительном деянии (точнее, злодеянии) "Злого Хромца". Незадолго до того, как он объявил народу Новгорода, что великий князь Владимир умер, его варяжский отряд был полностью перебит "стихийно взбунтовавшимися" новгородцами на дворе какого-то Парамона — судя по имени, ревностного христианина — в быту-то у большинства русичей, пусть и крещёных, христианские имена не войдут в обиход ещё очень долго.

Потом новгородцы отправляются на двор Ярослава, судя по всему, ничуть не ожидая какого-то недовольства князя истреблением его наёмников. Немного странное для бунтовщиков поведение, вам не кажется, читатель? Тут победителей варягов, однако, ожидает гибель — княжьи люди убивают их. Эта череда умертвий напоминает времена "святой" Ольги.

Вовремя, очень вовремя ускакали Эймунд и Рагнар в далёкий Полоцк. Не то и им лежать на Парамонем дворе, как и их друзьям по варяжской ватаге (на востоке, в Византии-Микльгарде и на Руси-Гардах, норманны обычно вливались в отряды варягов).

Вина же последних могла состоять только в том, что они могли что-то слышать от исполнителей убийства — а потом, пущей надёжности для, под нож пустили и их убийц.

И всё же — в чём же причина того, что убийство Бориса (Глеба пока оставим в стороне) приписали именно Святополку? Отчего летопись и "Сказание о Борисе и Глебе" пышет в его адрес такой яростью?

Конечно, Ярославу и его потомкам надо бы понадежнее опорочить свергнутого и загубленного законного государя. Но ведь князья-то, потомки Ярослава, называли своих детей Святополками — а вот Ярославами ещё долго, кстати, не называли — значит, не в князьях тут дело! А в ком, если не в них? В церкви?

Но чем же Святополк провинился перед церковью, что та, позабыв и точно такое же деяние "святого" Владимира, и полнейшую обыденность убийства ближайших родичей (не только братьев, но и отцов, и матерей!) в "богоспасаемой" Византии[32] , откуда пришла на Русь "благая весть мира и любви", начинает вдруг языческой вельвой выкликать проклятия "братоубийце"?

Предупрежу сразу, читатель, — прямого ответа на этот вопрос в источниках нет. Но есть целый ряд подозрительных обстоятельств.

Летописец, расписывая злодеяния "Окаянного" Святополка, в сердцах проговаривается — тот-де "не знал", что кроткий царь Давид (кстати, "прославившийся" массовым истреблением пленных и впервые в мировой практике использовавший для этих целей печи — за тысячи лет до Освенцима — 2-я Книга Царств, 12:31) в псалмах сказал по поводу подобных деяний то-то и то-то.

Как странно, однако же — собиравший со всей земли на предмет обучения книжной, в первую голову, конечно, библейской, премудрости детишек Креститель не удосужился обучить оной собственного, пусть и приёмного, сына?!

В летописи же, во время описания взятия войсками Ярослава Новгородского Киева, сказано: "погоре церкви". Лев Николаевич Гумилёв предположил, что жгли церкви воины Ярослава, и сделал на этом основании чересчур далеко идущие выводы — о чуть ли не язычестве ещё не провозглашённого Мудрым князя.

Однако это мнение не подтверждается ни одним источником — и русские, и скандинавские, и германские, и византийские источники знают Ярослава как убеждённого христианина. Если его "обращение" состоялось в Киеве, церковные авторы не оставили бы без внимания столь излюбленного ими (от Бравлина и Аскольда до Владимира) сюжета — язычник и разоритель христианских святынь, одержав физическую победу, сам побеждён могуществом "истинной" веры.

А может, речь шла о том, что во взятом Киеве были погоревшие, разрушенные церкви? И не надо лицемерного негодования по поводу вандализма язычников! Во-первых, это не их учили подставлять правую щеку, схлопотав по левой, "любить врагов своих" и "благословлять ненавидящих их".