Язычники крещеной Руси. Повести Черных лет - Прозоров Лев Рудольфович - Страница 27

Сейчас о долгом и кровавом пути новой веры по Русской земле вспоминать не модно. Сейчас в моде другие авторы — кто возносит Владимира за великую мудрость, из-за которой принятие христианства не сопровождалось-де "социальными потрясениями", ознаменовавшими принятие христианства в Польше, Венгрии, Скандинавии.

Кто утверждает, что уже время сына крестителя, Ярослава, было "временем очевидного расцвета христианства" на Руси.

Тем, кто осмеливается вспоминать про "огонь и меч" киевских дружин, суровые бородатые (и не очень) публицисты пеняют за "клевету на церковь", за "повторение задов советского агитпропа" и так далее.

Я не называю ничьих фамилий, интересующийся темой читатель сам назовёт не одну и не две, да и не в фамилиях дело, право слово, не в отдельных личностях — в настроении, в моде, в "атмосфере", как говаривал Г.К. Честертон.

Между тем, задолго до октябрьского переворота писали о насильственном характере крещения и не какие-нибудь воинствующие безбожники или профессиональные революционеры, а церковные историки, зачастую сами из числа архипастырей.

"Не все, принявшие тогда у нас святую веру, приняли ее по любви, некоторые — только по страху к повелевшему" (архиепископ Макарий, "История русской церкви", СПб., 1868, С. 27).

"Не желавших креститься было весьма много в Киеве, так и вообще по всей Руси.(…) Всякое правдоподобие (блаженные времена, когда исследование считалось не с "линией партии" или "историографической традицией", но с правдоподобием" — Л.П.) требует предположить, что было некоторое, а может быть, и немалое количество таких, которые остались глухи к проповеди и в глазах которых князь и бояре были отступниками от святоотеческой веры.

Одни из таких людей могли быть заставлены повиноваться угрозами или даже прямо силой, а другие, вероятно, не были заставляемы никакими средствами или искали спасения в бегстве, или сделались, так сказать, языческими мучениками" (Е.Е. Голубинский, "История русской церкви", т. 1, ч. 1. М., 1901. С. 168-169).

Но ярче всего сказал об этом автор статьи "Политическая и общественная деятельность высших представителей русской церкви (X-XV вв.)" в церковном журнале "Звонарь", № 8, 1907 года:

"Язычество было ещё сильно, оно не отжило ещё своего времени у нас на Руси, оно сопротивлялось введению христианства; поэтому правительство принимает насильственные меры в деле распространения христианства, прибегает к огню и мечу с целью внедрения евангельского учения в сердца язычников. И служители Христовы не вооружаются против таких средств, напротив, они их оправдывают и на трупах воздвигают крест Христов".

Не знаю, так ли плохо, что имя автора статьи осталось неизвестным. В противном случае, не миновать бы ему нынче обвинений в "клевете", "атеистической пропаганде", а может быть, и "жидомасонстве".

Мы видим, что сторонники "мирного" крещения Руси неправы, по крайней мере, в одном — "огонь и меч" — не выдумка советских безбожников, не социальный заказ атеистического государства.

Скорее уж в советские и последующие времена церковные авторы старательно затушёвывали в истории своей церкви всё, мешавшее созданию выгодного образа "кроткой невинной страдалицы", а не иллюстрации к русской пословице "чем аукнется…". Или, если угодно, евангельской истине: "какою мерою мерите, таковой и вам отмерено будет".

Источники, однако, говорят не в их пользу. Даже в Киеве, по словам младшего современника крестителя Илариона (митрополита, кажется, трудно заподозрить в симпатии к язычеству), "аще кто не любовию, но страхом повелевшего крещахуся, понеже бе благоверие его со властью сопряжено".

За пределами стольного града события разворачивались несколько по-иному. После крещения, по свидетельству летописи, "весьма умножились разбои".

И "разбои" эти были таковы, что к Владимиру с требованием введения смертной казни обратились отчего-то не бояре, не дружина, не "градские старцы", а епископы. Владимир отвечал с издевательским смирением: "Боюсь греха".

Во всяком случае, лично мне трудно усмотреть в этом ответе что-либо кроме злой насмешки — не мог современник не знать, как мало "боятся греха" душегубства "святые государи" богоспасаемой Византии.

Чего стоил один только шурин Владимира, в честь которого тот принял крестное имя Василий, император Василий II, вошедший в историю под звучным прозвищем Болгаробойцы.