«Какая поэзия, - сказал Иван Филиппович тараканьим голосом. - Жрать надо... Не только поэзия, я, уважаемый товарищ, чёрт знает на что могу пойти... Поэзия...».

М. Зощенко, рассказ «Крестьянский самородок».

Поэт Кузьма Беднов на раскладушке

Лежал и размышлял в один из дней:

«У всех поэтов есть свои кормушки

И связи средь влиятельных людей.

Ах, как бы к тем кормушкам подобраться

И наравне со всеми обжираться

И премии за книжки получать?

Ну, как туда пролезть, япона мать?

А если мне фамилию сменить

И не Бедновым вовсе быть,

А, скажем, стать Алмазовым Кузьмою

Или Кузьмою Звёздным?! Эх, не скрою,

Стать знаменитым хочется порою...».

Беднов открыл газету, пролистал

И с раскладушки вдруг своей упал,

Наткнувшись на заметку

Про некую смазливую нимфетку,

Которой за стишки её на днях

Вручили премию - да в баксах, не в рублях -

Пятнадцать тысяч долларов вручили!

Беднов взревел, как будто соус «чили»

Без ничего отправил внутрь себя,

И, носом яростно трубя,

На кухню побежал в своей квартире,

Там нож достал и сделал харакири.

И вот лежит он, дрыгая ногами,

Известный крайне слабыми стихами,

А более, пока, увы, ничем...

Но что он доказал? Кому? Зачем?

Мораль:

Нет справедливости в подлунном этом мире,

И это ясно всем, как дважды два - четыре,

Но разве это повод к харакири

Или к сэппуку?

Сию науку

Запомни друг, и сочиняй, как прежде,

В надежде,

Что и тебе однажды премию дадут.

В спокойствии верши свой труд

И не завидуй, если можешь, никому.

Не спрашивай, как так и почему.

Ты вспомни-ка несчастного Кузьму,

Что с диким воплем улетел от нас во тьму -

Затем, что начитался он газет...

Беднов был слишком впечатлительный поэт.

ПРО ГЛУПОНА РИФМУШКИНА

Глупон Рифмушкин всюду тискает стихи –

Они неискренни и попросту плохи;

Откроешь книгу иль другую – всюду он,

Бездарно серый, скучно-правильный Глупон.

В его стишках, увы, не встретишь никогда

Богатства мыслей, волшебства; но без стыда

Рифмушкин пошлости назойливо твердит,

Ревёт ослом о том, что у него болит.

Я – слишком мягкий человек, и потому,

Глупона встретив, не скажу о сём ему,

Однако томик маньеристов предложу:

Вот где поэзия – понятно и ежу.

Ко мне Ветраны и Красавы подбегут,

И с удовольствием автограф мой возьмут,

И увлекут меня туда, где пир горой;

Стоит Рифмушкин онемелый – что ж, постой,

Да поучися у Ветран и у Красав:

Девчонки эти, несмотря на лёгкий нрав,

Всегда прекрасно понимают, где талант,

А где бездарности фальшивый бриллиант.

Да, поучися! И внимательно читай

Том маньеристов; конспектируй, изучай, -

Вот где Поэзии сияет торжество!

Вот где изящество, огонь и волшебство!

Пологий лоб твой пусть наполнит оптимизм,

Ты проповедуй куртуазный маньеризм,

Но лучше сам ты не пиши стихов вовек,

И скажут все: «Какой прекрасный человек!».

ПРОДАВЩИЦА СМЕХА

Она продавала мешочки со смехом

В пустом переходе метро…

С концерта я шёл, опьянённый успехом,

Хотелось мне делать добро!

Она показалась мне милой безмерно,

Товар её – жутко смешным…

Приблизился к ней с грациозностью серны,

Спешащей за кормом своим.

С присущим мне шиком, с особым талантом

Я всё у ней разом скупил!

Надел ей на палец кольцо с бриллиантом,

Но жест мой её не смутил.

В молчанье великом жуя свою жвачку, -

(Как будто брильянт – пустячок), -

Упрятала сотенных толстую пачку

В студенческий свой рюкзачок,

Взяла меня под руку; из перехода

На свет мы шагнули вдвоём,

И голос её прозвучал с небосвода:

«Ну что, мы куда-то пойдём?».

И нас закружило, и нас завертело

По всем дискотекам Москвы…

Но, хоть я отплясывал лихо и смело,

Она говорила мне «Вы».

Мы приняли «экстази», мы забалдели,

Козлом я вообще заскакал!

С ней между зеркальных шаров мы летели –

Что ж я ей роднее не стал?

Кружило-вертело, вертело-кружило,

А где-то под утро уже

Она подвела ко мне парня-дебила

Под гримом густым, в неглиже.

«Ой, кто это?» – искренне я испугался.

В ответ прозвучало: «Бойфренд».

Дебил ухмылялся, дебил возвышался,

Как страсти чужой монумент.

Увёл я её из орущего зала,

Стал на ухо что-то кричать.

Она танцевала и тоже кричала,

Кричала: «О чём вы, а, дядь?»

«Что общего, детка, меж ним и тобою?» –

Её вопрошал вновь и вновь.

Она улыбнулась, тряхнув головою,

И просто сказала: «Любовь…»

…Я ехал в такси, оглушён неуспехом,

обжёгшийся делать добро.

Опять продавать ей мешочки со смехом

В пустом переходе метро.

А жаль. Было в девушке что-то такое,

Что я осознать не успел…

Есть в девушках прочих, конечно, другое,

Но я это «что-то» хотел!

Так смейтесь, мешочки, как раньше смеялись,

Напомнив мне через года,

Что с ней мы расстались, мы с нею расстались,

Расстались уже навсегда!

И мне никогда не узнать, что с ней сталось,

И массу подобных вещей:

Как в том переходе она оказалась

И как её звали вообще?