Кодекс чести - Гаркушев Евгений Николаевич - Страница 116

Я включил плеер. Старостин нарезал диски сам – рассказывал об этом еще перед боем, совал мне плеер. Но настроения не было… Первой заиграла песня «Мельницы».

Мария смотрела на меня с нескрываемым удивлением. Я поманил ее пальцем и протянул наушники.

– Надень.

Девушка слушала, боясь проронить слово. Спустя минуту из глаз покатились слезы.

– Что это? – спросила она. – Какая песня?

– «Дракон».

– Никогда не слышала. А певица?

– Хелависа.

– Немка? Или голландка?

– Русская, кажется. Псевдоним.

– Что за радиостанция?

– Проигрыватель, – объяснил я. – Если хочешь, можем послушать еще раз.

– Ты меня разыгрываешь.

Нарезка диска Старостина была причудливой. Песни мешались беспорядочно. Сейчас из наушников неслась «Living next door to Alice». Это уж точно не для нашей землянки…

– Нет, не разыгрываю.

– Как можно уместить проигрыватель в такой коробочке? А звук… Какой чистый звук!

– Ты понимаешь в радиотехнике и музыке? – улыбнулся я.

– Училась в музыкальной школе. По классу скрипки.

– Я тоже когда-то ходил – только на фортепиано. С отвращением.

– Почему? Не любишь музыку?

– Слушать и играть самому – не одно и то же.

Мария задумалась. Хорошенькое личико побледнело еще больше. Наушники она вернула мне.

– Ты – чужой, Никита. Ты – не красный офицер.

– Нет, не красный, – не стал спорить я. – Русский. А что означает «красный»?

– Не прикидывайся!

– Я и правда не знаю.

– Ты – из дореволюционной России. И погоны у тебя не наши. Звезды не те.

Революция? Что она имеет в виду? Переворот, когда от власти был отстранен император Александр? Или принятие новой Конституции в 1878 году? Не беспорядки же 1898 года? Шума тогда было много, но строй сохранился, и гражданское общество только укрепилось…

– А когда была революция?

– В семнадцатом году.

– В тысяча девятьсот семнадцатом?

– Конечно! Ты меня пугаешь, Никита! Или только и ждешь, чтобы выдать врагам?

Маша выглядела очень испуганной. Казалось, шевельнусь я сейчас – и она закричит.

– Не забывайте, что я гражданин, Мария. Офицер. Русский офицер. Как вы могли подумать, что я способен выдать вас кому бы то ни было? Если я смогу держать в руках шпагу, то буду защищать вас до последней капли крови.

– Ничего не понимаю, – прошептала девушка. – Я могла бы понять, будь вы из прошлого. Но эта винтовка… Проигрыватель… Неужели я сама попала в будущее? Тогда я совсем не понимаю, что случилось со страной? Немцы захватили Россию? Белогвардейцы вернулись? Вы ведь не из простых, Никита, я сразу поняла. Но это ведь случается – дворяне тоже служат в армии. Иногда.

– Дворяне служат иногда? – изумился я. – А кто же служит постоянно?

– Дети рабочих и крестьян. Пролетариат.

– Зачем же служить в армии детям рабочих, если они собираются продолжать ремесло отца?

– Чтобы защитить страну.

– Этим должны заниматься профессионалы, которыми и являются дворяне… Граждане…

Мне стало зябко. Лицо девушки плыло перед глазами. Словно почувствовав мое состояние, она положила мне на лоб ледяную ладонь. Я невольно поморщился.

– Да у тебя жар, Никита! Сейчас накрою тебя шинелью. Ты спи, спи. Ничего не бойся… – Голос девушки прерывался. – Я тебя не выдам. Все равно не выдам.

Не знаю, сколько я пролежал в беспамятстве. Когда очнулся, понял, что не могу больше спать. Мария дремала в углу, свернувшись калачиком на каких-то тряпках. Ей было холодно. Я, шатаясь, добрался до двери, толкнул ее. Не поддалась. Тогда я припал к щели, пытаясь разглядеть что-то снаружи.

Бой продолжался. Дым, казалось, стоял до самого неба. По полю ползли танки – тяжелые, угловатые, с крестами на башнях. Следом за ними бежали солдаты в серой форме. В них стреляли из окопов на берегу реки. Плотность огня защищавшихся оставляла желать лучшего… Но один танк с крестом на башне уже дымился. Может быть, это подбитый нами «Барс»? Нет, очертания совсем другие.

Я вернулся в свой угол, позвал:

– Иди сюда, Машенька! Под шинелью хватит места двоим.

– Боялась потревожить твои раны, – ответила сонная девушка, переходя в мой угол и опускаясь на брезент. – Прости, разморило… Ты можешь ходить? Уйдешь далеко?

– Не знаю. Драться пока точно не смогу.

– Об этом речи быть не может… Наверху стреляют?

– Да. Там, похоже, столкнулись несколько дивизий. Танки, самолеты, сотни людей. До горизонта, сколько хватает глаз.

– Великая война. Страшная война, – кивнула Мария. И запела:

Девичий голосок звучал под низким деревянным потолком нежно и решительно. Слова и мелодия рвали душу. Я был потрясен. А когда она запела припев, даже мурашки по коже побежали.

И сейчас я заметил: землянка словно бы стала другой. Стены укреплены крашеными досками, под потолком болтается фонарь «летучая мышь» – такие я видел только на картинках, их заправляли керосином. В углу – два ящика из-под патронов, маркировка – незнакомая. А у меня никак не спадал жар…

– Нужны антибиотики, – прошептал я. – Антибиотиков тоже нет?

– Пенициллин – только в госпитале.

– До госпиталя я не доберусь никогда.

– Почему? – тревожно спросила девушка.

– Знаю. Просто знаю. Нет никакого госпиталя. Нет сто шестьдесят девятой дивизии. И тебя, Мария, нет.

– Я есть. Вот. – Она положила руку на мое плечо.

Рука была местами нежная, почти детская, местами – огрубевшая, со стертой кожей. Я осторожно поцеловал тонкие пальцы, улыбнулся.

– Значит, тогда нет меня. Ты – милая девушка с Великой войны, а я – офицер Великой России. Той России, которая никогда не допустит врага до Волги.

– Почему тогда ты воюешь здесь? Как мы могли встретиться?

– Потому что так надо. Отдыхай, Маша. Послушай музыку…