Кодекс дуэлянта. Книга 4 (СИ) - Волков Тим - Страница 9

Пациент кивнул, его губы дрожали, а голос был едва слышен:

— Да… скоро…

Человек в черном вновь улыбнулся. Он поднял руку, и его пальцы снова засветились бледным светом. Он провел рукой над головой лежащего, и в комнате повеяло холодом.

В глазах пациента появился ужас, но он уже ничего не мог сделать. Больной ощутил острую боль в груди, словно в него впился холодный меч. Он вскрикнул и обмяк, его тело ослабло, и он упал на кровать.

Человек в черном стоял над ним, его улыбка не сходила с лица. Он смотрел на мертвое тело с нескрываемым удовлетворением, словно он только что собрал свой урожай.

— Еще одна душа для моей коллекции, — прошептал он.

Он прикоснулся к груди лежащего. Пациент, хотя и был мертв, вздрогнул, словно от удара тока. Его глаза раскрылись, и в них застыл ужас. Он пытался говорить, но из его рта вырывался только глухой хрип.

В этот момент из его груди вырвался и полетел к руке человека в черном полупрозрачный шар, не больше шара для бильярда. Гость ловко поймал ее, рассмотрел со всех сторон. Удовлетворенно кивнул.

Потом закрыл глаза и вдохнул, впитывая в себя, и в его глазах зажглись нечеловеческие огоньки. В этот же самый момент все кричащие пациенты замолчали — как по команде.

Быстрым шагом человек в черном направился на выход. Он возвращался во мрак, откуда пришел, оставляя «Сосновый Бор» погруженным в тревожный сон.

Глава 5

Выйдя из галереи, я прежде всего позвонил Кривощекину и попросил его узнать про Березова — кто такой, чем живет, чем известен. Кривощекин согласился помочь и сказал, что перезвонит, как все выяснит.

Потом, недолго думая, решил проведать Абрахама Анисимова — странного художника, который изобразил на своей картине необычные хрустальные шары. Я хотел узнать у него про эти шары как можно больше. Надеюсь, он не окончательно спятил и сможет мне помочь.

Автомобиль скрипнул покрышками по асфальту, тормозя перед высоким забором, увенчанным колючей проволокой. Сквозь ворота, украшенные ржавой табличкой «Сосновый Бор» и гербом — сосной с продетыми в ветви звездами — я увидел внушительное здание с закругленными окнами и мрачноватым фасадом.

«М-да, на санаторий это едва ли похоже», — подумал я, выходя из машины.

Подойдя к воротам, я увидел двух полицейских. Они с недоверием посмотрели на меня. Один из них курил, второй заполнял какие-то бумаги.

— Доброе утро, — произнес я, стараясь говорить спокойно.

Один из полицейских, мужчина с густыми бровями, вопросительно взглянул на меня.

— Вы к кому? — спросил он, не отводя взгляд.

— Я к Анисимову. Хочу его навестить, — ответил я.

Оба, едва услышали эту фамилию, сразу же как-то встрепенулись, оживились. Второй полицейский, молодой человек с бледным лицом, подошел ближе и прищурился.

— А кто вы такой? И зачем вам Анисимов? — спросил он, доставая блокнот и ручку.

— Признаться, лично я его не знаю, но хотел бы переговорить с ним по поводу его работ. Он художник.

Полицейский с бровями хмыкнул.

— Анисимов уже не принимает посетителей, — заявил он, оглядывая меня с подозрением.

Я почувствовал, как во мне начинает закипать злость.

— Может быть, мы все-таки у него спросим принимает он или нет? — проговорил я, стараясь сохранять спокойствие.

Полицейский недоверчиво посмотрел на меня, потом на своего напарника, потом снова на меня.

— Хорошо, — сказал он, наконец, — покажите документы.

Я подал им паспорт и водительские права. Они внимательно их изучили, потом вернули мне.

— Подождите здесь, — сказал полицейский с бровями, повернувшись к воротам.

Он заговорил по рации, а я сжал кулаки, чувствуя себя словно на допросе.

Ожидание показалось вечностью. В конце концов, полицейский с бровями кивнул и, не говоря ни слова, повел меня по длинному, мрачному коридору. Стены были окрашены в бледно-серый цвет, и на них были развешаны скучные картины с изображением пейзажей.

Мы остановились перед дверью, на которой была прикреплена металлическая табличка с номерком. Полицейский отпер ее ключом и попросил меня войти.

Я оказался в маленькой комнате, в центре которой стояла железная кровать. Вокруг лениво расхаживал врач с незажженной сигаретой в зубах. Рядом — санитарка, испуганная, дерганная. На кровати, с покрывалом до плеч, лежал Анисимов. Мертвый.

Его лицо было бледным, а губы сжаты в тонкой линии. Глаза закрыты, но даже в смерти на них легла некая странная гримаса ужаса.

Я подошел к кровати и посмотрел на Анисимова. Он казался спокойным, но это спокойствие было мрачным, похожим на безжизненную маску.

— Он умер сегодня ночью, — сказал полицейский, стоя у двери. — Предположительно от сердечного приступа.

— Умер? — удивленно проговорил я, взирая на странное выражение лица покойного — словно тот перед смертью увидел призрака.

— Такое бывает, — без всяких эмоций произнес врач, чиркая спичкой о помятый коробкой — спичка все никак не хотела давать огня.

Я не отрывал взгляда от Анисимова. Его лицо было искажено страхом, и это было не то лицо, которое должно быть у человека, умершего от сердечного приступа.

Закурив наконец сигарету, врач сурово взглянул на меня.

— Ну всё. Больше вам здесь делать нечего. Проведали знакомого — и хватит. Идите. А то сейчас главврач придет, орать будет.

Я кивнул, но ноги не слушались и уходить я не спешил.

Врач кивнул полицейскому, давая знак, чтобы тот выпроводил меня.

— Парень, давай. И в самом деле пора. Вот, можешь взять на память.

Он протянул мне тоненькую тетрадь.

— Что это? — спросил я.

— Никаких родственников у него не было, — пояснил полицейский, кивая на тело. — И мне это всё без надобности.

— А для дела они разве не понадобятся? — спросил я, забирая тетрадь и осматривая ее.

На обложке — просто «Дневник». Тетрадь, сшитая из грубой, серой бумаги, пропахшая сыростью и чем-то странным, напоминающим одновременно влажную землю и старую краску. — Для какого дела? — спросил полицейский. — Пациент умер от естественных причин. Дела в этом случае не открывается. Мы лишь протокол составить пришли — так положено. А теперь давай, иди. А то и на тебя сейчас протокол заведу — за нарушение режима посещения!

Я вышел из палаты, крепко сжимая в руках дневник.

В душе было странное ощущение. За несколько часов до того, как я захотел встретиться с, возможно, единственным человеком, которым хотя бы смог мне рассказать хоть что-то об этих странных хрустальных шарах, он вдруг умирает от сердечного приступа. Какое-то странное совпадение.

Я сел в машину, взглянул на дневник. Обычная ученическая тетрадка в клетку.

Внутри, пожелтевшие страницы, покрытые царапинами и кляксами, хранят хаотичные записи, похожие на поток сознания. Нет никакой систематики — ни дат, ни чисел, ни времени. И даже писал Анисимов не только строго по горизонтали, но и сверху вниз, и по диагонали. Записи перемежались зарисовками, причем весьма специфичными и с художественной точки зрения правдоподобными.

«Красный — цвет крови, но также и цвет заката. Солнце плачет, его слезы окрашивают небо в багровый, и мир погружается в тень. Я боюсь темноты, но она манит меня. Она хранит тайны, о которых я могу только мечтать.»

«Она танцует на краю пропасти, ее платье развевается как крылья птицы. Я пытаюсь поймать её, но она скользит между моих пальцев, как дым. Я хочу прикоснуться к её свету, но боюсь, что он сожжет меня.»

«Стены давят, они сковывают меня, не дают дышать. Я рисую, я пытаюсь вырваться наружу, но все без толку. Я пленник собственных мыслей, и они пожирают меня.»

«Я вижу их, они смотрят на меня. Их глаза пустые, их лица искажены. Они шепчут мои тайны, они знают мои мысли. Они смеются надо мной, они хотят меня сломать. Но я буду бороться, я не сдамся!»