Вопреки всему (сборник) - Поволяев Валерий Дмитриевич - Страница 49

Очень уж прочные связи имел этот человек среди сторонников Бабрака Кармаля, просто корни глубокие пустил — всегда узнавал об опасности заранее и исчезал, не оставляя после себя ни одного следа, даже тени своей…

Все происходило до той поры, пока Лысый Гулям не решил жениться. Присмотрел себе тринадцатилетнюю девочку из хорошей семьи, на джипе с двумя машинами охраны приехал к ее отцу, завел разговор о свадьбе.

— Да ты чего, Гулям? — опешил отец. — Она же дитя еще, ей расти да расти надо, школу окончить… Рано ей в тринадцать лет идти замуж.

Лицо у Кале-Гуляма окаменело, он вытащил из кобуры тяжелый полицейский пистолет, американский, сунул ствол несчастному отцу в рот, надавил:

— Не вздумай мне отказать, старый осел, иначе… Ты даже не представляешь, что я из тебя сделаю.

Отец понуро опустил голову. Два сына, стоявшие подле него, также опустили головы — справиться с Кале-Гулямом они не могли.

— Вот и хорошо, — проговорил Лысый Гулям довольно, спрятал пистолет в кобуру. — Тринадцать лет — самый раз для жены. В Афганистане полно двенадцатилетних жен, есть даже одиннадцатилетние. Будем готовиться к свадьбе.

И Кале-Гулям стал готовиться. Для начала обложил данью район, в котором он родился, — решил, что калым должен быть богатым, привезти его к отцу невесты надо будет на нескольких караванах красочно наряженных верблюдов.

То, что тринадцатилетняя девочка не хотела выходить за него замуж и целыми днями плакала, завернувшись в глухое покрывало в своем углу, Кале-Гуляма не интересовало совершенно. Главное было — показать району, всем людям здешним, Мазари-Шарифу и провинции, кто тут хозяин, кто имеет право повелевать народом, кто может сломать шапку небу и вознестись на самую высокую горную вершину и оттуда плюнуть на кого угодно… Разъезжал Лысый Гулям на тяжелом джипе с небольшим кузовом для пулеметчика, прикрытом стальной плитой, — в кузове всегда, в любое время дня и ночи сидел бородатый, с каменными плечами и диким лицом, пугающим детей, бабай.

На свадьбу Кале-Гуляма было приглашено две тысячи гостей, явились все, даже старики, у которых во рту не было ни одного зуба, есть они могли только воздух, а не плов или кебабы, жаренные на углях, — боялись жениха: мало ли чего он может задумать и вообще, каким способом захочет расправиться с теми, кто не примет его приглашения.

Для того чтобы на свадьбе был электрический свет, Кале-Гулям достал армейский дизель… В общем, веселился душманский предводитель несколько дней, гулял как хотел, и в высь, и в ширь, никто не трогал его — ни афганские сорбозы, ни шурави, а потом принялся за прежнее дело… Нравилось оно ему, вот ведь как, очень нравилось, что люди боятся его.

И хад — афганская безопасность, и армейские части, и шурави пытались взять его в кольцо, прихлопнуть, но Лысый Гулям был сильнее разработчиков операций, каждый раз легко ускользал, и приготовленная мышеловка оказывалась пустой.

Семья, в которой находилась девочка, ставшая женой Лысого, страдала от того, что произошло, и два брата девчонки решили отомстить своему незваному родственнику — слишком уж бесцеремонно, по-разбойничьи смял он судьбу, а с нею и жизнь юной сестры.

Для этого братья поехали в Кабул.

Из Кундуза Кривошеев вернулся усталым, с тяжелой мутной головой, которая бывает обычно после нескольких бессонных ночей, с болью, неожиданно возникшей в позвоночнике и не поддающейся лечению — совсем не реагировала на лекарства, ни на наш анальгин, ни на французский диклофенак, ее надо было брать чем-нибудь более серьезным, ведомым армейским врачам и аптечкам, которые берет с собой спецназ, когда уходит в горы. То лекарство будет посерьезнее, чем хилые таблетки от несварения желудка, насморка, головной боли и першения в горле, купленные в аптеке в Москве, на улице Горького.

На работе у Кривошеева появилась новая сотрудница, красивая девушка, перешедшая сюда на работу из Кабульского аэропорта, с именем, которое натощак можно было и не выговорить — Наджмсама… Слишком уж много в имени несостыковывающихся согласных, которые относятся друг к другу без особой симпатии, иногда эти буквы даже не желают знать соседку по напечатанной строчке, даже не желают знакомиться, хотя и состоят с ней в одном алфавите.

Увидев Наджмсаму, Салим немедленно распушил перья и стал походить на ошеломленного чужой красотой фазана. А с другой стороны, фазан — очень вкусная птица, особенно если его замариновать немного, поперчить, обработать лимонным соком, обложить душистыми местными травками и запечь на медленном огне. Надо только знать вкусы и увлечения Наджмсамы и отношение ее к фазанам.

Может быть, ее от фазанов вообще воротит, кто знает…

Салим был холост, в Ташкенте имел хорошую квартиру и, пребывая в положении завидного жениха, подбирал себе невесту. Неважно, откуда она будет — из Москвы, Ташкента или Кабула, важно, чтобы она была красивой, домовитой и преданной своему мужу.

Наджмсама мигом определила, кто из двоих вошедших в предбанник кабинета главный — ухоженный подтянутый Салим или запыленный усталый Кривошеев, и обратилась точно по адресу:

— Рафик Кривошеев, к вам приехали два человека из Мазари-Шарифа… Просятся на прием.

Кривошеев огляделся.

— Где они? В приемной их нет.

— Находятся в гостевой комнате. Я им предложила чай… С русским печеньем.

— А как с языком у них? На каком языке они разговаривают?

— На дари.

— С языком дари у меня хуже, чем, например, с арабским… А по-арабски я знаю только одно слово — шукран[2].

— Самое нужное слово, рафик Кривошеев, — Наджмсама не выдержала, улыбнулась. Такие штуки, как бытовой юмор, она хорошо понимала и признавала. Это обнадеживало — Наджмсама сработается с шурави.

Гостевая комната выглядела убого, походила на лазарет, стены были темные, исцарапанные то ли временем, то ли недругами, матовые плафоны на светильниках тоже были темными, воздух был пропитан больничным запахом — сложной смесью йода, нашатыря и карболки.

В комнате сидели два молодых смуглолицых парня, похожие друг на друга, в длинных серых рубахах и сандалиях на босую ногу. Кривошеев вошел в гостевую, поздоровался с парнями за руку и пригласил к себе в кабинет — обстановка там была все-таки получше.

Парни с сожалением глянули на стаканы с недопитым чаем. Самое лучшее, что было в этой комнате — ароматный чай, приготовленный Наджмсамой.

— Чай берите с собой, — Кривошеев сделал приглашающий жест, — я с вами тоже попью чая. С дороги будет в самый раз.

Салим перевел всё слово в слово, запятую в запятую, парни недоуменно переглянулись: не поняли, что означает на языке русского "с дороги будет в самый раз".

В кабинете Кривошеев достал из шкафа деревянную миску московских сушек — свежих, вкусно пахнущих, посыпанных маком, выставил на стол: сушки — самая лучшая еда к чаю, он признавал и любил ее еще с институтской поры и, если случалась оказия, заказывал сушки в Москве, "у самого Елисеева" — то бишь в елисеевском магазине, все на той же улице Горького.

Поняв, что парни не знают, как подступиться к сушкам, Кривошеев взял из миски одну и со смачным звонким щелканьем переломил. Парням этот процесс понравился, звук тоже, ребята они были смышленые, быстро сообразили, что к чему, и через несколько мгновений, в подражание хозяину кабинета, дружно и вкусно захрумкали сушками. Салим лишь подивился их сообразительности, умению быстро сориентироваться и вообще сноровке — уж очень ловко они расправлялись с незнакомым продуктом, неосторожно выставленным его начальником к чаю.

Кривошеев не спешил, не расспрашивал гостей, зачем пришли, — учреждение, в котором он работал главным советником (или мушавером), было партийно-государственным, солидным, торопиться здесь не любили… Стиль работы был традиционный: особо не спеши, но никуда, нигде не опаздывай, обдумывай свои шаги — малых дел, неприметных и второстепенных здесь нет.