Темный грех (ЛП) - Олтедж Нева - Страница 40

Ты будешь прятаться в каком-нибудь уголке, пока я буду отдаваться ему так же, как отдавалась тебе?

В голове возникают образы: она целуется с безликим мужчиной, а он прижимает ее к стене. Затем видение смещается и перестраивается на Неру, распростертую на кухонном острове, ее лицо взволновано и покрыто испариной. Это не горько-сладкое воспоминание, а преследование, потому что это не я ее. Этот пронзительный звук в моей голове резко усиливается, а перед глазами появляются белые точки.

…позволишь мне принадлежать кому-то другому, демон?

— Только через мой труп, — рычу я.

Обхватив ее за талию, я переворачиваю нас, пока не оказываюсь на ней сверху.

— Мне все равно, насколько этот ублюдок лучше меня или достоин ли он тебя. Я, блядь, выпотрошу любого мужчину, который приблизится на пятнадцать футов к тому, что принадлежит мне.

— Хорошо. — Ее рот приподнимается, прижимаясь к моим губам. — Потому что нет никого лучше тебя. Не для меня.

Я беру ее лицо в свои ладони, осыпая поцелуями ее губы, нос, глаза… везде, где я представлял, как целую ее, но не решался. Таким монстрам, как я, не позволено мечтать, и я никогда не мечтал. Пока я не встретил ее. Впервые в жизни я вижу возможность иметь что-то свое. Ее. Моего тигренка.

— Я собираюсь купить нам дом, — бормочу я, проводя губами по ее шее. — И несколько десятков акров земли вокруг, чтобы ты могла держать своих животных. Никаких других людей поблизости. Я ненавижу соседей и не хочу их иметь.

— Звучит дорого. — Она хихикает, когда я целую мочку ее уха.

— У меня есть деньги.

— Может, не стоит тратить все на дом?

— Если ты хочешь, чтобы я купил весь этот чертов штат, то я не против. — Я возвращаюсь к ее шее. Думаю, место под ее ухом — мое любимое.

Еще один приступ хихиканья.

— Сколько?

— Пятьсот. Может быть, шестьсот. Я не проверял баланс своего счета в течение последнего года или около того.

— Здесь, конечно, есть неплохие дома за пятьсот тысяч, но, боюсь, тебе придется сократить стоимость на недвижимость.

— Миллионов, тигренок. Не тысяч. — Я покусываю ее ключицу. — За убийство людей хорошо платят. А за убийство людей, которых трудно убить — еще лучше.

Нера словно замерла подо мной. Черт, не стоило мне этого говорить. Я поднимаю голову и встречаюсь с ее теплыми янтарными глазами.

— Тебе нравится это делать? — шепчет она. — Ее рука тянется к моему лицу, поглаживая подбородок. — Они все же люди. Я уверена, что некоторые заслужили это, но не все. Ты должен что-то чувствовать, когда лишаешь человека жизни. У них есть семьи. Друзья. Люди, которые любят их, и которые будут опустошены их уходом.

И вот мы здесь. Момент, которого я так боялся. Я мог бы сказать, что меня это беспокоит, или что я думаю о тех, кого убиваю, но это будет неправдой. Дружба. Семья. Для меня это просто слова, не имеющие смысла, как иностранный язык, который я слышу, но не могу понять.

— Я не знаю, тигренок, — говорю я, а потом решаю рискнуть и быть честным. Даже если это означает, что после этого она не захочет иметь со мной ничего общего. — Мне все равно.

Несколько мгновений она молча наблюдает за мной, но, в отличие от моих ожиданий, в ее глазах нет отвращения. Только печаль.

— Кто сделал это с тобой? — спрашивает она, ее голос едва слышен.

— Кто сделал из меня бесчувственную машину для убийства? Просто жизнь, Нера. Винить некого.

— Может, ты и машина для убийства, демон, — грустная улыбка появляется на ее губах, когда она заглядывает в ящик тумбочки, — но ты не бесчувственный. На самом деле, я думаю, что ты испытываешь слишком сильные чувства, и из-за этого ты нашел способ подавлять свои эмоции.

— Боюсь, ты ошибаешься, тигренок. — Прищурившись, я удивляюсь, почему она достала маленькие маникюрные ножницы.

— Разве? — спрашивает она. И тут она вонзает острый кончик ножниц в середину своей левой ладони.

— Господи! — Я вскакиваю с кровати и смотрю на ее руку, из раны которой сочится кровь. Схватив ближайший предмет, который попался мне под руку, я снимаю белую наволочку и, как можно осторожнее, беру ее пострадавшую руку в свою. — Зачем ты это сделала? Черт! Отпусти гребаные ножницы.

Кончик ножниц вонзился в ее плоть, и, как только она вытащила его, кровь начала хлестать из раны еще быстрее. Прижимаю свернутую ткань к ее ладони и обхватываю за шею, пригвоздив ее взглядом.

— Какого хрена, тигренок?! — Я не хотел кричать на нее, но, черт возьми, я схожу с ума. То, что ей больно, потрясло меня до глубины души. Я ошеломлен; мой чертов мозг не хочет принять возможность того, что такое может произойти.

— Ты сказала, что тебя не волнует, что другим людям больно.

— Ты не другие люди! — Я поднимаю окровавленную ткань, чтобы взглянуть на ее ладонь. Кровь еще идет, но, похоже, порез не такой глубокий, как я боялся. — Тебе больно?

— Немного. — Она качает головой. — Тебе больно?

— Будто ты вонзила мне в грудь гребаный нож.

— И все же ты сказал, что ничего не чувствуешь. — Она прижимается своими губами к моим.

— Больше никаких демонстраций, подобных этой, — говорю я ей в рот. — Ты поняла меня?

— Громко и четко. А теперь ответь на звонок, пожалуйста. Он звонит уже пять минут.

Раздается звонок моего телефона где-то в квартире. Я встаю, затем просовываю руки под тело Неры и выношу ее из комнаты.

— Нам обоим нужно отвечать на звонки? — спрашивает она, проводя пальцами по моим волосам. Мне все еще кажется странным, что кто-то прикасается к ним. Но мне это нравится.

— Сначала мы должны разобраться с последствиями твоего безумного эксперимента. — Я кладу ее на кухонную стойку и открываю ящик с левой стороны. — Где твоя аптечка?

— В шкафу под раковиной. Я добавила в него еще больше материалов, и мне понадобилось больше места для коробки. Я хотела быть лучше подготовленным, поскольку ты часто вступаешь в перепалки с людьми в моем районе и приходишь сюда с самыми причудливыми ранами.

Кладу пластиковую коробку рядом с ней, затем обхожу остров, чтобы достать из пиджака чертов телефон. Проклятая штука все еще звонит, а на экране высвечивается имя Крюгера.

— Чего тебе? — Я спрашиваю и кладу телефон между плечом и ухом, чтобы руки были свободны.

— Я звоню тебе уже двадцать минут.

— Я заметил. Что за срочность?

— План изменился. Где ты?

— Не твоя проблема, мать твою. Я позвоню тебе через полчаса.

Я бросаю телефон на стойку и осматриваю свою работу.

— Не слишком ли туго?

— Все в порядке. Похоже, у тебя больше навыков, чем у меня. — Она проводит кончиками пальцев по моей обнаженной груди. — В следующий раз попрошу сделать так же.

— Надеюсь, следующего раза не будет, — Я провожу руками по ее бедрам и вверх по нежной грудной клетке, все еще не в силах поверить, что она наконец-то моя.

— Тебе нужно уходить?

— Да. — Я делаю глубокий вдох. Это противоречит всем моим инстинктам, но на этот раз я расскажу ей все. — Работа ждёт. Я должен отправиться в Мексику.

— Ты ранен.

— Это ничего не меняет. Мне все равно нужно ехать.

— Когда ты вернешься?

— Я не уверен. Это займет не больше недели.

— Пожалуйста, береги себя — Она проводит ладонью по моей щеке. — И вернись ко мне.

Я не помню, просил ли меня кто-нибудь когда-нибудь о заботе, даже когда я был ребенком. Я мало что помню из своего раннего детства, но сомневаюсь, что смог бы это забыть. Беспокойство и озабоченность, ясно читающиеся в глазах Неры, не дают мне покоя. Вот каково это — иметь кого-то, кого можно назвать своим? Кого-то, кому действительно небезразлично, буду ли я жить или умру, помимо того факта, что моя смерть будет означать потерю чего-то ценного? Впервые в жизни я чувствую себя настоящим человеком, а не просто обломком, сделанным так, чтобы походить на него.

— Ничто на этой земле не помешает мне вернуться к тебе, мой тигренок, — Я прижимаюсь к ее губам. — Обещаю.