Луна над Лионеей - Осипов Сергей - Страница 68

– Тихо-тихо-тихо, – шептала она. – Сейчас, мои маленькие, сейчас, мои хорошие…

Коснувшись друг друга, рыбки срослись в одну рыбку покрупнее, Настя потянула удочку вверх, вытягивая на тонкой леске ярко-синего окуня, на боку у которого была выдавлена цифра….

– Пять?! Осталось пять дней?

Она посмотрела на Давида:

– У тебя ведь был спутниковый телефон?

– Был. Увы… Погиб смертью храбрых вместе с моими любимыми солнцезащитными очками… Но, – Давид перешел на заговорщицкий шепот, – есть второй комплект.

– Где?

– Там, внизу. Остался в машине.

– Значит, нам нужно спуститься к машинам и взять этот второй комплект, – Настя поспешно встала из-за стола и удостоилась изумленного взгляда Гарджели-младшего.

– Кхм, – сказал он. – А куда, собственно, такая спешка?

– Вниз, к машинам.

– Разумеется, – задумчиво произнес Гарджели, еще раз оценил серьезность Настиного лица, явно остался недоволен увиденным и в меру своих способностей попытался поднять Насте настроение. – Ха, разумеется, мы спустимся вниз. Не думаешь же ты, что я собрался просидеть здесь до весны?

Настя не улыбнулась.

– Но я не понимаю, к чему такая спешка. Нам всем крепко досталось, и тебе тоже. Есть смысл передохнуть, а уже потом…

– Пять дней, – сказала Настя. – Осталось всего пять дней.

– Пять дней до?..

– Через пять дней истекает ультиматум Леонарда.

– Ну и что?

– Как – ну и что? После этого он начнет действовать, и если мы за эти пять дней не найдем способ его остановить…

– Мы сделаем это позже.

– Что?

– Если мы ничего не добьемся за эти пять дней, мы будем пытаться дальше. Может быть, тогда нам будет даже проще, потому что Леонард начнет действовать, обнаружит себя, и…

– Поверить не могу! – изумленно выдохнула Настя. – Леонард убил твоего брата, он – твой кровный враг, а ты предлагаешь подождать и посмотреть, что будет дальше?

– А я не могу поверить в это, – сказал Давид и довольно невежливо ткнул в Настю пальцем. – Ты еле на ногах держишься, ты бледна как смерть, у тебя вполне может быть сотрясение мозга, но ты мчишься спасать мир и боишься, что не успеешь это сделать за пять дней. Поверить в это не могу. Кто тебе сказал, что судьба мира лежит исключительно на твоих плечах, а? Тебе ведь всего двадцать лет, но ведешь ты себя как… Как сорокалетняя вдова, потерявшая мужа, детей и всех родственников, у которой не осталось в жизни ничего, кроме борьбы с мировым злом! С чего ты решила, что все зависит только от тебя? Думаешь, таких Леонардов не было раньше? Были, и мир как-то справлялся без тебя. Ты не единственный воин в этой битве, Анастасия, есть Смайли, есть король Утер, наконец, ты летала за помощью в Берлин – да, да, я в курсе… Они справятся, а ты… А ты расслабься, в конце концов. Как говорят американцы – найди себе жизнь. Нормальную полноценную жизнь, а то у меня складывается такое впечатление, что ты эту жизнь где-то потеряла, а теперь пытаешься заменить ее чем попало…

– Жестоко, – проговорил сидящий у камина вампир. Настя молча запустила в его сторону пластмассовой кружкой.

– У меня есть своя собственная жизнь, и с ней все в порядке, – отчеканила она, глядя Давиду в глаза.

– Оно и видно, – вздохнул тот. – Я вот только не пойму, когда это случилось.

– Что именно?

– Когда мы с тобой познакомились, ты была такой… милой девушкой. Спокойной, приятной. Ты никуда не торопилась. Ты получала удовольствие от жизни. Куда все это делось?

– Когда мы с тобой познакомились, у меня вот тут, – Настя хлопнула себя по шее, – сидел червяк-беспамятник. Поэтому я была спокойной и милой. А сейчас мне никто не мешает быть самой собой, и если тебе не нравится, какая я на самом деле, это твои личные проблемы!

– Справедливо, – заметил вампир.

Настя повернулась к нему, чтобы ответить чем-то резким, но поняла, что ничего обидного в реплике вампира нет. Она застыла с открытым ртом, глядя, как вампир в синей жандармской форме раз за разом бросает кости на каменный пол, и чувствуя в этой невинной картине какую-то потаенную угрозу, а точнее – ускользающее, не дающееся в руки знание об этой угрозе.

Давид воспринял мрачную сосредоточенность в ее лице на свой счет и поспешно заявил:

– Ладно, буди своего Армандо, и начнем спускаться. Раз уж такая спешка… Пять дней и все такое… – последнюю фразу он уже проворчал вполголоса, однако Настя ее услышала, и слова про пять дней наложились на смутное ощущение тревоги, каким-то образом связанной с вампиром, бросающим кости.

Может быть, она и вправду сильно ударилась головой, иначе откуда такое медленное неповоротливое слияние увиденного и услышанного? В виске забилась скорострельная боль, а цифры, проклятые цифры, непрошеными гостями выстроились перед Настей, самодовольно ухмыляясь и с прискорбием сообщая, что…

Если до истечения Леонардова ультиматума осталось пять дней, значит, неделя до поединка с вампиром уже истекла. Два дня назад. И поскольку в эти два дня никаких вестей от Насти в Лионею не поступало…

Настя плохо помнила правила судебного поединка и, в частности, понятия не имела, что же происходит, если поединщик одной из сторон не явился в положенный срок…

В любом случае, ничем хорошим это кончиться не могло.

8

Дорогу в Лионею Настя помнила смутно. То есть она ее совсем не помнила. Зато она помнила, как в ярости разбила свой мобильный телефон, услышав от Смайли в сотый раз:

– Я все расскажу, когда ты приедешь.

Перед этим она в сотый раз спросила его:

– Что там у вас происходит?! Что с поединком? Его отложили?

Смайли упорно отмалчивался и призывал потерпеть до личной встречи, однако это молчание уже само по себе было дурным знаком, заставлявшим Настю перебирать варианты действительно плохого развития событий. Это мысленное тасование черных меток сводило ее с ума почти в той же степени, в какой стюардессу сводило с ума наличие большого железного ящика посреди салона самолета. Давид Гарджели по-хозяйски положил на ящик свои вытянутые ноги и загадочно улыбался. Елизавета Прекрасная летела в Лионею.

Во время полета Настя и Давид не разговаривали, потому что они перестали разговаривать еще на земле. Может быть, это случилось потому, что Давиду надоело слушать Настины вздохи насчет количества оставшихся дней, а может быть, ему не понравилось, что после того, как Настя разбила свой мобильник, она несколько раз звонила Смайли с Давидова телефона, а потом расколотила и его. Может быть, ему не нравилось то, что Настя говорила о Елизавете:

– Даже если она живая, даже если она захочет что-то рассказать… Даже если ей есть что рассказать… Осталось всего четыре дня. Или три?

Улыбка медленно сползла с лица Давида и превратилась в кислый изгиб губ. Он считал поимку Елизаветы Прекрасной своей персональной победой. Настино озабоченное бормотание лишало эту победу сладости.

Незадолго до посадки Настя посмотрела на Давида и бесстрастно объявила:

– Нам ведь придется ее кормить. Чтобы она могла говорить. У тебя есть для нее еда?

Давид попросил у стюардессы водки, залпом выпил и закрыл глаза.

– Ты не подумал об этом, – сделала вывод Настя. – А зря.

– Ты тоже об этом не подумала, – минуты три спустя сказал Давид, не глядя в Настану сторону и обращаясь то ли к затылку стюардессы, то ли к спинке кресла.

– Не подумала, – согласилась Настя. – И теперь придется что-то делать, придется кого-то ей скормить… И от этого все станет только хуже. Как ты думаешь, Давид, почему все становится только хуже? Почему ничего не становится лучше?

Самолет вздрогнул, Давид инстинктивно вцепился в подлокотник кресла, и первым его желанием после преодоления секундного страха за свою жизнь было от всей души наорать на попутчицу, чтобы та не смела задавать дурацких вопросов, после которых едва не падают самолеты!

Вторым желанием было выпить еще, и после некоторого раздумья он перешел сразу к пункту два.