Луна над Лионеей - Осипов Сергей - Страница 60

Когда отряд выдвинулся к деревне, та оказалась пустой, и рассвирепевший Филипп Петрович заподозрил, что Бромберг его обманул, из чего последовало сильное желание вернуться в Чехию, взять доктора за грудки и вытрясти из него не только правдивую информацию, но и кое-какие внутренние органы. Однако потом кто-то из бойцов нашел следы, и следы эти вели дальше в горы. Похоже, что если не вся деревня, то значительная ее часть отправилась на прогулку, подышать свежим горным воздухом, что, может быть, и странно, учитывая время года, но кто их знает, этих румын и их обряды?

Идти пришлось недолго, через пару часов разведка заметила тонко вьющийся дымок, а где дымок, там и костер, где костер – там и тот, кто его развел. В данном случае – Елизавета Прекрасная.

Филипп Петрович, разумеется, проинструктировал своих бойцов и пояснил, на какую именно дичь они охотятся. Он произнес слово «бессмертная» и поделился личным опытом, который был не слишком вдохновляющим, но все же – двенадцати вооруженным мужчинам было бы в высшей степени странно и непристойно бояться одну женщину, пусть даже и не женщину-человека, а существо в обличье женщины. Тем более, как сообщил Филипп Петрович, существо это страдает от какой-то болезни и скорее всего с радостью пойдет на любые переговоры, лишь бы заполучить чемоданчик доктора Бромберга. На всякий случай бойцам было предложено держаться на расстоянии и в случае чего стрелять существу в голову, что Елизавету не убьет, но хотя бы займет на некоторое время.

Так что, когда отряд Филиппа Петровича подошел к костру с двух сторон, взяв Елизавету в клещи по всем правилам боевого искусства, бойцы знали, чего им ждать. То есть это им казалось, что они знают.

Елизавета, видимо, тоже знала, чего ради двенадцать вооруженных мужиков забрались в такую глушь. Она и вправду выглядела больной – бледная, осунувшаяся, отчего глаза на ее лице казались еще больше, а выражение этих глаз даже с приличного расстояния казалось диковатым. В это время года и вправду было прохладно, но Елизавета нарядилась словно для сибирской зимы – в какой-то огромной шубе, обмотанная несколькими шарфами, в меховой шапке, рукавицах… Она сидела на поваленном дереве в нескольких метрах от костра и не шевелилась, лишь зрачки ее вращались, отслеживая проявления жизни, а попросту говоря – отыскивая подходящую добычу.

Это было жалкое зрелище, и хотя никто из бойцов не опустил оружия, представить, что им действительно придется стрелять в это несчастное больное создание, было почти невозможно.

Появление двенадцати бойцов вывело Елизавету из оцепенения.

– Привет, – она слабо улыбнулась, обвела бойцов взглядом. – Прошу прощения, я сегодня не причесывалась… И не красилась. И вчера тоже. Не до этого мне.

Филипп Петрович вышел вперед и поставил перед собой чемодан. Елизавета подслеповато прищурилась, разглядывая гостя, и некоторое время спустя неуверенно проговорила:

– Я тебя знаю, да? Виделись?

– Что-то вроде того, – кивнул Филипп Петрович, не вдаваясь в подробности их предыдущей встречи.

– Хорошо, – Елизавета закрыла глаза и вернулась в болезненный полусон; губы ее шевелились, но слов слышно не было. Кому-то из бойцов почудилось, что Елизавета молилась, во всяком случае, слышали, что ею было произнесено имя Божье; а впрочем, все эти рассказы можно списать на сильнейшее нервное потрясение, пережитое бойцами в следующие несколько минут.

– Я принес лекарство, – сказал Филипп Петрович. – Оно было у доктора Бромберга, но так уж сложилось…

– Лекарство? – Глаза Елизаветы раскрылись.

– Да, лекарство, – Филипп Петрович слегка пнул чемодан. – И если ты хочешь его получить…

– Во-первых, я никогда не болею, – голосом не громче опадающего листа проговорила она.

– Да? А мне кажется…

– Во-вторых, что касается лекарства…

И вот тогда все и началось. Когда Филипп Петрович проводил свой инструктаж, стоило закончить его фразой, что никакие инструкции не могут подготовить к общению с Елизаветой, ибо теория это одно, а практика это совсем-совсем другое. Секунду назад перед бойцами сидела какая-то развалина, закутанная в сто одежек, а затем…

Еще одной ошибкой было то, что бойцам казалось – все это из-за лекарства, то есть из-за чемодана. Больная стерва так отчаянно нуждается в своих таблетках и микстурах, что способна на резкие движения, но это будет легко исправить, ведь кто владеет чемоданом, тот и контролирует ситуацию.

Ошибочка. Дело было совсем не в лекарстве. Точнее, не в том лекарстве, что было разлито по ампулам и упаковано в чемодан доктора Бромберга.

Секунду назад Елизавета сидела у костра, медленно угасая, съедаемая холодом и болезнью, а теперь выскользнула из шубы, играючи перемахнула костер и встала напротив Филиппа Петровича, который или не успел отскочить назад, или посчитал это ниже собственного достоинства.

Елизавета тут же оказалась на прицеле у половины стрелков, остальным мешала спина Филиппа Петровича; но даже те, кто беспрепятственно выцелил рыжеволосую бестию, не спешили жать на курок, ибо на сторонний взгляд ничего особенного не происходило – Филипп Петрович и Елизавета стояли друг напротив друга, и похоже было, что Елизавета пытается выдернуть чемодан у него из руки, но ничего у нее не получается. Стрелки ждали, что же им скомандует Филипп Петрович, но тот ничего не сказал. Он просто упал лицом вниз, так и не выпустив чемодан, что, впрочем, уже не имело никакого значения.

И потом…

– Подожди, – перебила Настя. – Он просто стоял, а потом упал? Она ведь не целовала его? Потому что обычно она забирает эту… энергию через поцелуй, по крайней мере, со стороны это выглядит так.

– Нет, – сказал офицер. – Никаких поцелуев. Просто коснулись руками, и все.

– Это плохо, – сказала Настя. Плохо было и то, что Елизаветиных талантов оказалось куда больше, чем Настя знала, а еще хуже было то, что болезнь, про которую сказал Бробмерг и на которую так уповал Филипп Петрович…

Эта болезнь называлась Голод, и она заставляла Елизавету убивать больше, чаще. Все прочие чувства, кроме голода, были забыты, и ничто не могло остановить изголодавшуюся Елизавету, ни огонь, ни ножи, ни пули, которыми осыпали ее со всех сторон бойцы из отряда Филиппа Петровича. Нервно-исступленная стрельба продолжалась буквально несколько секунд, столько выдержали нервы у стрелков, видевших, как, покончив с Филиппом Петровичем, существо улыбнулось, приняло в себя несколько пуль, а потом легко прыгнуло на следующую жертву, впившись ей в губы и попутно отбросив автомат, как если бы тот был пластмассовой игрушкой. Стрелок был выпит за мгновения, потом Елизавета, придерживая голову жертвы за виски, дернула ее к себе, сорвала с плеч, небрежно перекинула через плечо, угодив точно в костер…

И, наверное, это была та капля, которая окончательно лишила стрелков хладнокровия…

– Мы стали отступать, – сказал офицер. – Мы не побежали, мы стали отходить, и мы отстреливались. Но это не помогало, поэтому в конце концов мы побежали…

– Я бы тоже побежала.

– Она убила пятерых, – продолжил Бернар. – Еще один из наших был убит случайной пулей, двое – ранены. Там было много случайных пуль. Там было много страха.

Настя кивнула. Это было ей знакомо.

– Ночью мы вернулись, чтобы забрать тела. Этой… Существа уже не было на прежнем месте. Оно, наверное, ушло наверх, в горы. Мы нашли тела, но не все. У двух трупов не было голов. И теперь я узнал, что вы получили в посылке….

– Я тоже до сих пор немного не в себе, – призналась Настя. – Она что же, пришла на почту, попросила упаковать человеческую голову и отправить ее в Берлин? Это перебор даже для Елизаветы.

– Елизаветы?

– Да, так ее зовут.

– Это неправильно. Елизавета – это человеческое имя, а это – не человек. Это – существо. Оно.

– В вашем отряде все были людьми, капитан?

– В этом отряде – все. Я понимаю, на что вы намекаете, принцесса. Я общался и с вампирами, и с лешими, у них свои тараканы в голове, но это…