Трещины и гвозди - Альто Элин - Страница 3

Охранник беспрекословно кивает на контейнер. С ним это не обсуждается, или она сделала что-то неправильно. Нужно было улыбаться.

Она хмурится, пихая коробочку в контейнер и обнажая верхний ряд зубов в кривом оскале. Пусть сожрет его сам и подавится. Что за дурацкие правила?!

– Идиот, – шипит она, проходя дальше, неуверенная, чего хочет больше – чтобы мужчина не услышал ее или чтобы ее слова все же достигли адресата.

Проклятый чизкейк. Проклятое место. Проклятый повод явиться сюда с этим проклятым чизкейком.

Подняв мутные серые глаза на женщину, которая садится напротив, Адри смаргивает и быстро отводит взгляд:

– Привет, мам.

Глава 3

Мать очаровательно улыбается, протягивая теплую ладонь к лицу Адри. Адри не отстраняется, позволяя мягкому прикосновению случиться. Непривычно, странно, может быть, даже приятно.

Но стоит Дебре Гарднер раскрыть рот, как пощечина реальности больно бьет по лицу:

– Милая, неужели не получилось?

Чертов чизкейк.

Адри вмиг чувствует себя глупо – в очередной раз собственная мать ее одурила. Первое, что она ждала увидеть за этим столом в мрачной комнате для свиданий окружной тюрьмы штата Индиана, – клубничный чизкейк. Вовсе не дочь. Ничего нового. Они ведь это уже проходили, на что она надеялась?

Дебра не понимает собственной оплошности, не понимает, что оступается всю жизнь, и продолжает гнуть свою линию:

– Боже, как можно быть такими снобами! – произносит мать, встряхивая темными прядями и широко хлопая глазами, которые, к сожалению Адри, так похожи на ее собственные.

В их внешности слишком много общего, и единственное, чем Адрии удается исправить это мучительное сходство, – осветлить до неестественной желтизны волосы, чтобы не видеть в отражении зеркала мать. Но она знает, что это не поможет, – Адрия становится второй копией Дебры, только повадки более замкнутые, взгляд жестче. Это то, что подарили ей родители.

Адрия поджимает губы, смеряя мать непроницаемым взглядом:

– Не получилось.

Опуская взгляд, она фокусируется на надписи, нацарапанной на металлической поверхности стола. Кто-то написал там дурацкое «люблю» с припиской «Эндрю», и теперь эти кривые буквы каждый раз мозолят Адри глаза, но заставляют ее сфокусироваться. Не на любви, нет. На том, как абсурдно смотрится это кривоватое слово в этих условиях. В обстоятельствах, в которых любовь заперта на все замки. Как внутри Адрии.

Адри нравится ковырять эти буквы ногтем, пока она ждет, когда охранник приведет мать. Возможно, так работает ее сознание, успокаивается, – привязаться, запечатлеть, ковырять, пока вокруг хлопают двери, звенят замки, гудят чужие слова:

«Ты в норме, Джеки? Тебя здесь не обижают?»

«Адвокат сообщил, что приговор могут оспорить».

«Твоя мать уже готовит апелляцию».

Адри не хочет слышать ничего из этого. Адвокаты, апелляции, приговоры. Они с матерью не обсуждают это. Адрия даже не знает, сколько ее матери еще сидеть. Дебра Гарднер не говорит об этом, потому что считает, что допущена ужасная ошибка и ее освободят в ближайшее время. И так уже два года.

Мать изящно одергивает тюремный комбинезон, выпрямляясь. Даже в таких условиях она не теряет шарма и выглядит куда дружелюбнее и приветливее дочери. Адри живо представляет себе, как Дебра строит глазки охранникам, и отвращение подкатывает к горлу нервной судорогой. Ее мать прожила на шеях мужчин целую жизнь, и тюремная роба ничуть ее не изменила. Только лишила свободы выбора. Но она умеет приспосабливаться. Адри умеет лишь игнорировать.

– Детка, не расстраивайся, – небрежно произносит мать, но снова улыбается. – Если удастся договориться с Джоном из второго блока, он достанет пару десертов. С ума схожу от одной мысли о чизкейке.

Конечно, у нее всегда есть запасной план.

Если Джек не позовет замуж, она наберет Джорджу, с которым познакомилась несколько месяцев назад в супермаркете. Если не удастся с Джорджем, у нее есть друг Курт, влюбленный в нее с детства. Только у Курта не так много денег, и поэтому, когда запросы Дебры вырастут, она вновь будет искать очередного Джека. Эта цепочка не имела конца, и мать жила так столько, сколько Адрия себя помнит. Стоит отдать должное, все эти Джеки, Джорджи, Курты всегда были приличными людьми – офисными клерками, банкирами, менеджерами или врачами. Дебра никогда не училась на своих ошибках, но одну она запомнила – Адама Роудса.

Воспоминание об отце прорывается на лице Адри ироничной ухмылкой.

Вместе с Деброй они навещали Адама в тюрьме трижды – там Адрия впервые и познакомилась с отцом. А до этого мать двенадцать лет врала, что ее отец был летчиком и героически погиб на Востоке. Неужели стащила этот сюжет из какого-то фильма?

Адри помнит первую встречу, первый свой визит в тюрьму, как сейчас, – затхлый тюремный дух, кислый запах пота, удушающая тишина в окружении бетонных стен.

Адри двенадцать, и она плохо представляет себе, что это за место. Она скучающе вздыхает и отклоняется назад, чтобы покачаться на стуле, но лопатки лишь больно упираются в холодное железо – стул не двигается с места, ножки намертво прикручены к полу. Она поворачивается к матери вполоборота, чтобы спросить, что они здесь делают, но мать молчит, не отрывая взгляда от двери в конце комнаты. Лязг металла сначала едва различим, но звук повторяется, усиливается, подбирается ближе, и Адрия догадывается, что за этой дверью еще много-много других дверей, каждая из которых должна открыться. Открыться, чтобы впустить в ее жизнь очередного мужчину, презрение к которому отпечатается у Адрии на кончике языка, сорвется с губ сдавленным ругательством вместо приветствия. Ведь когда мать кисло улыбнется и своим привычным жеманным тоном произнесет: «Познакомься с папочкой», Адрия будет заранее ненавидеть их обоих. Ненавидеть за молчание, издевку в голосе, десяток дверей, которые закроются, прежде чем она, тихо глотая слезы, успеет вспомнить, как часто говорила, что ее отец погиб.

Тогда на выходе мать сказала, что привела Адрию в окружную тюрьму штата Алабамы, чтобы показать, с какими мужчинами не стоит связываться. Довольная своим непосильным вкладом в воспитание, она предлагает прокатиться за молочным коктейлем. Адрия презирает молочные коктейли так же, как презирает мать, поэтому выскакивает из машины на ближайшем перекрестке, чтобы показать, с какими женщинами тоже не стоит связываться.

И сейчас, пять лет спустя, Адрия ощущает собственную глупость. Глупость двенадцатилетней девочки, которая впервые видит отца, еще и за решеткой, и не знает, как себя вести. Как реагировать на мать, закручивающую локон наманикюренным пальцем, как реагировать на отца, который смотрит безразлично, точно сквозь нее.

Теперь так же безразлично Адрия старается смотреть на мать. У нее хорошо выходит – кое-чему она научилась у Адама за те пару лет, что он на свободе. Адам вышел из тюрьмы, Дебра туда попала. Паршивый баланс в паршивой вселенной Адрии, где правит лишь злая ирония.

Злость внутри Адри мешается с глупостью. То далекое «Познакомься с папочкой» отпечатывает злость так глубоко, что сложно нащупать что-то кроме. Почему мать столько лет врала, что отец погиб? Почему он не отправил ей за все эти годы ни одной весточки? Почему он оказался в одиночной камере, а не рядом с ней?

Проходит столько лет, но Адри не перестает чувствовать ту злость.

Чувствовать не перестает, но не понимает – почему, несмотря на эту злость, как дура тащила матери чертов чизкейк? Потому что Дебра умеет убеждать? Потому что Дебра профессионально заговаривает зубы?

Потому что она все еще ее мать. Адри не знает, что делать с этим фактом. Она сократила свидания до пары раз в месяц и каждый раз спрашивает себя, зачем ей туда ехать, но каждый раз приезжает. И это злит еще больше.

– Как дела в школе? – Мать перестает широко улыбаться, но ее лицо излучает обманчивую участливость.