Сын Моржа и Куницы (СИ) - Дым Елисей - Страница 31

Испробовали Данила и Марко настои на себе и возрадовались — силу такую в себе почувствовали, что и не описать. И ум прояснился, будто испили слезы кристальной самой Живы. Длилось сие ровно один день, потом прошло.

Испробовали ещё раз. Три дня мудрости и могучести.

И ещё. Неделя.

Задумались мастера, а также их отцы и матери. Тайно думали, внутри рода, только старшими родовичами. По всем магическим законам выходило, что следующая порция дала бы силу и разум на месяц, затем на год, ещё — на тридцать и три года, а последняя — на всю жизнь, сколько ни выйдет.

Почти как дары божьи и магические, стратами прозываемые, только те силу человеческую да разумность увеличивают в чём-то одном, а настой волшебный — во всём. Ну, почти. Мужская сила прежней оставалась.

И всё бы радоваться Гдовичам и Бранковичам, но утаить возросшую силу от царя да бояр его — не выйдет. Как и от других Родов чародеейных, Орденов жреческих, Погонщиков стай да Архимагусов величайших.

Ну, а кто есть Бранковичи да Гдовичи в сравнении с родом Гедиминовичей или Архимагусом Мухоногом, Аристотелем прозываемым? Пыль на сапогах, даже волшебный отвар не поможет, хоть напои им всех родовичей, вплоть до псов-пустобрёхов дворовых.

Узнает кто, и закончится Род Гдовичей, — так мыслили Гдовичи.

Пронюхает кто, и прекратится род Бранковичей, — так думали Бранковичи.

Тайно надо продавать, в дальние земли, да через восьмые руки, — решили оба рода. И руки те тоже должны быть чужие, чтобы в случае беды не жаль и отрубить было. Ну, а потом, когда настои по землям разойдутся, диковинкой быть перестанут, можно и самим силу и мудрость через них получить.

Горь-Топень же веселился в своей берлоге. Задумка удалась! Трясина шла пузырями, звери бежали в ужасе, птицы падали замертво.

Горь-Топень хохотал.

Была у настоя особенность, каковую не распознали мастера людские. Да и шутка ли? проявлялась она не сразу. Кто выпьет семь настоев — велик станет и могуч, как лучший из воинов и умнейший из мудрецов. Ну, почти, ведь никакие настои опыт и мудрость не дают, скорее уж отнимают. Но главное в ином: потомки семижды испившего настой, — нет, не дети и даже не внуки, — но правнуки и колена поздние — обретут склонность к трясинной магии Горь-Топеня и дадут ему живой энергии струйку малую. Поделятся помимо воли жизнью своей с Хозяином Мещёры, а по смерти — войдут в божественный домен его, и там уж аспид подколодный выжмет душу их досуха.

Обретёт Горь-Топень невольных последователей во всех землях и весях, и те помогут младшему божеству стать одним из старших.

Рода же Гдовичей да Бранковичей, как только настой распространится по землям дальним да ближним, под корень вывести надо. Так решил Горь-Топень и снова возрадовался хитроумию своему. Не найдут Старшие боги, откуда напасть взялась, а потом и поздно будет, встанет Горь-Топень вровень с ними и место своё удержит.

Одного не учёл Горь-Топень: есть на свете богиня судьбы.

И женщины тоже есть.»

Фрагмент рукописного свитканайденного на пепелище крепостиАрхимага Грегана Отварённого.Предположительно, из личного архива.

(Почерк архимага подтверждён.Ориентировочно начало XIX в.)

ГЛАВА 9. Замороженный волк, яблоки-гриль и боги на развес

Автобус надвигался визжа тормозами.

А Егор не мог сдвинуться с места, всё внутри заледенело. Под руками ощущался асфальт и что-то тёплое и живое. Живое шевелилось и сдавленно ругалось. Ещё, другое живое, мычало и вяло трепыхалось. Схватив одно живое и другое живое, больно шкрябнув по асфальту коленями, Егор метнул лом в сторону и кубарем выкатился с проезжей части на тротуар. Вместе с ним кубарем катилось и живое.

Не останавливаясь, рванулся вперед, к спасительной зелени, траве и кустам, споткнулся и завалился через невысокую металлическую оградку. С одной стороны оказался Егор, с другой — живое и живое. Локти болезненно хрястнули. Егор болезненно крякнул.

— Отпусти, — зло прошипело живое.

— М-м-м… — равнодушно промычало другое живое.

Егор разжал сведённые болью пальцы. За заборчиком что-то мягко шмякнулось и охнуло.

Похожий на старый потрёпанный ПАЗик автобус остановился. Распахнулась дверь, выскочил водитель и заорал:

— …! …!! …!!!

Конечно, кричал он внятное и даже на знакомом языке, но слух Егора на время отключился, спасая от слов, которые хорошим мальчикам знать не следует. Да и хулиганам, пожалуй, не всем.

Шоферюга продолжал разоряться:

— …ала! …емой! Греби…!!

Пассажиры полуПАЗика согласно гомонили.

Сквозь шум прорвался звонкий девчачий голос:

— …грацкий кребудень!

А вот это было ново, незнакомо и потому интересно. Притворившийся мёртвым Егор приоткрыл один глаз, чтобы было лучше слышно. Увы, простучали шаги по ступенькам, дверь захлопнулась и кашляющая сизым дымом четырехколёсная телега укатила.

— Кребудень это что? — спросил у мира Егор.

— Это кто, — мрачно ответили из-за заборчика.

— И кто? — послушно переспросил Егор.

— Рано тебе знать.

— Да там девчонка младше меня была! — возмутился несправедливостью парень.

— Может и не девчонка.

— А кто?

— Сам подумай.

Егор подумал.

— Вроде тебя?

— Вроде меня.

— Всё равно нечестно.

— Мы дольше взрослеем, — Куней наконец-то соскребла себя с асфальта и поднялась на ноги. — Мне по вашему счёту лет двадцать пять.

Окинув её откровенным взглядом, Егор признался:

— Больше двадцати бы не дал. Даже сейчас.

Огневолосая густо покраснела, одергивая на себе лохмотья.

— Чего пялишься! У тебя что-то из одежки сохранилось?

И тут седой подал голос, простонал невнятно. Девица тут же забыла про свой внешний вид, бросилась к напарнику. А Егор тем временем огляделся.

Выкинуло их к оживлённой дороге. Мимо с шумом проносились автомобили, громыхали и пёрхали сажей грузовики, ползли автобусы всех мастей, от микро и до трёхсекционных гармошек. Мелькали и такси со знакомыми шашечками на жёлтых бортах.

Вся эта машинерия выглядела будто прямиком из восьмидесятых или даже старше. Хватало новеньких и блестящих корпусов, но с угловатым дизайном и рыбоглазными фарами. Точил и зубил тоже в достатке, аналоги «девяток» и «десяток» составляли едва ли не треть потока.

Изредка по асфальту катили кареты. Натуральные кареты, лакированные, блестючие мелкими оконцами и богатой золотой вязью по вычурной формы корпусу. Без конной тяги и даже без окон спереди. Кто и как двигал такую диковинку, со стороны понять было невозможно. Пару раз на запятках карет стояли здоровенные гайдуки в яркой полувоенной форме, крепко держась руками в белых перчатках за особые золочёные или серебрёные скобы.

Палило солнце.

Сладко пахло разогретой зеленью: липами, акациями, ещё чем-то знакомым. Почти так же, как в тот день, когда Егор покинул привычный ему мир.

Вдоль дороги тянулся широкий тенистый бульвар, плотно усаженный мощными раскидистыми деревьями и отделённый от дороги и тротуара тем невысоким заборчиком и кустами, с которыми так близко познакомился Егор. В отдалении торчали верхние этажи домов, с серыми и охристыми стенами.

Куней справилась со здоровяком, перевалила его через оградку и затащила за кусты, укрыв от взоров пешеходов и водителей.

Устало опустилась на траву и требовательно протянула руку к Егору.

— Рюкзак свой дай, разбодяживать тебя будем.

— Чего?!

— Грабить буду! — и девица подскочила, полная сил.

— А ваши… А, ну да, та синяя дрянь.

— Ага. И мою котомочку, у южных кожевенных мастеров справленную, и мешок этого обалдуя, — горюнилась рыжая. — Одёжку сменную, три пары. Нож костяной артефактный, из рога единорога, один. Флягу бесконечную, из лунной меди кованую, одну. Трусики… Так, это тебе не по возрасту, но всё же — пять! Карту денежную, одну. Нет, две! Кошелёк… ой!

— Шубу отечественную, три, — поддакнул Егор.

— Этого не знаю. Но вижу, что потешаешься, негодяй!