Разящий меч - Форстен Уильям P. - Страница 62

Долина внизу вся была забита беженцами, почти треть миллиона человек перебрались сюда. Вдалеке тянулись повозки, груженные продовольствием и вещами.

Все, кто мог работать, вырубали деревья на склонах холмов или рыли траншеи для линии обороны. Инструментов не хватало, многие копали заостренными палками. Джон смотрел на женщин, стариков и детей старше десяти лет, трудящихся в поте лица. Работами руководили инженеры, которые строили линию обороны Потомака и хорошо знали, что нужно делать.

— Откуда, во имя всего святого, они берут силы? — пробормотал Джон по-английски.

— Это же русские, — ответил Эмил. Он рассеянно вертел в пальцах какой-то цветок. — Мы думали, что они больше не выдержат, а они продолжают работать и надеяться — крестьянская закалка. Поверь мне, Джон, я ведь видел много разных народов в Старом Свете, и сам я еврей. В прежние времена многие из них охотно отправили бы меня на костер за такие штучки, какие мы здесь вытворяем. А славяне — народ терпеливый. На них взваливают тяжелейший груз, а они безропотно тянут его. Но видит Бог, если попасть им под горячую руку, они вполне могут перерезать тебе горло. Правда, до этого их еще надо довести. Сейчас-то они понимают, что приходится страдать, чтобы всем не погибнуть.

— Подумать только, насколько все было бы проще, если бы мы послушались старого Тобиаса, — сказал Джон. — Помнишь, что он говорил?

— Лучше не вспоминай, — отозвался Эмил. — Никогда не слушал этого самовлюбленного глупца.

— Он говорил, что, если мы хотим выжить, нужно найти место где-нибудь на юге, переждать, когда пройдет орда, а потом вернуться. Тогда бы у нас было в запасе двадцать лет, мы бы построили все, что нужно. Сейчас тугары бы уже ушли…

— И двадцать процентов русских, римлян и карфагенян попали бы в ямы.

— Дорогой доктор, за последние пять лет погибла половина русских, и, держу пари, гораздо больше двадцати процентов карфагенян умрут еще до начала зимы.

— Не забывай, что, оставшись, мы положили конец эпидемии оспы, которая разразилась бы с приходом тугар, и тем самым сохранили десятки тысяч жизней.

— Если мы проиграем здесь, то зимой они уже будут в Риме. А этот город — ловушка: с трех сторон холмы, самое удобное место для того, чтобы установить артиллерию и расстрелять всех. Мерки так и сделают.

— В конце концов, спустись и спроси тех, кто копает рвы и траншеи, хотели бы они, чтобы все осталось, как прежде.

— Неужели ты думаешь, что мне скажут правду, — фыркнул Джон.

— Дело в том, Джон, — серьезно сказал Эмил, — что для крестьянина важнее всего быть свободным, и если нужно, он умрет, сражаясь за это. Я уверен, что мы могли бы сбежать, но нашли бы мы безопасное место? Сомневаюсь. Даже если бы и нашли, ты уверен, что там были бы залежи угля и железа? Что касается того, чтобы оказаться во власти Тобиаса, то ты знаешь, на что он был способен… Нет, я рад, что мы прошли через все это.

— Даже если это закончится нашим поражением? Эмил улыбнулся:

— Ты когда-нибудь видел погром? — Что?

— Ох уж эти американцы, — сказал Эмил. — Вы понятия не имеете о таких вещах. Я родился в Польше. Моего отца убили пьяные венгерские солдаты в тысяча восемьсот тринадцатом году, когда французы отступали из России. Они плевали на тело моего отца, называя его грязным евреем, а потом изнасиловали мою мать. Она, разумеется, была не настолько грязной, чтобы с ней нельзя было этого проделать.

Он замолчал.

— После этого она умерла, — прошептал он. — Оставив меня и моего старшего брата, который тоже умер — от тифа, свирепствовавшего в армии. Никогда не забуду того ужаса, который я тогда испытал. Я вырос у дяди в Будапеште, стал доктором, потом перебрался в Вену, но во мне всегда жил страх. Разумеется, я был врачом, но где уверенность, что однажды у моего дома не появятся такие венгры или другие подонки и не убьют меня, зная, что за этим не последует никакого наказания? Поэтому я и уехал в Америку. Вы, американцы, родившиеся в благословенной Новой Англии, никогда не знали такого страха.

Эмил вздохнул и посмотрел на запад.

— Поэтому я и полюбил ваш Мэн, мой Мэн. Поэтому я был против Конфедерации, хотя и помогал раненым мятежникам. И когда мы попали сюда, я снова с ужасом подумал о предстоящих гонениях, но, к счастью, оказалось, что они не знают, что такое еврей. Я был для них еще одним янки. — Он криво улыбнулся. — Они даже не чувствуют моего акцента.

Майна посмотрел на него и усмехнулся:

Ты говоришь по-английски лучше многих других. У О'дональда иногда прорезывается совершенно ужасный акцент.

— Вот-вот, О’Дональд. Спроси его, и он расскажет тебе, как умирала от голода его сестра. Ему знакомо то чувство страха, о котором я говорю. А эти люди родились среди страха. Они боялись бояр, тугар, церкви. Дайте им почувствовать вкус жизни без страха, и они свернут горы. Поэтому они и будут копать до полного изнеможения, будут драться наравне с солдатами до конца.

Он помолчал немного.

— Поэтому их сыновья, их отцы, умершие вместе с Гансом, пели «Боевой гимн». И не говори, что мы должны были оставить этих несчастных на растерзание тугарам.

Джон кивнул, глядя на равнину. Он смотрел на облака, которые лениво проплывали в небе. После ночного дождя день был по-настоящему теплым, весенним.

— Трудно поверить, что через месяц здесь будет война. Все кажется таким мирным и спокойным.

— Может, оно и будет мирным для твоих детей, — устало сказал Эмил, поднимаясь на ноги. — Кстати, Джон, в Суздале, Новроде и Вазиме приготовлено оборудование и медикаменты для госпиталя, и мне нужно, чтобы ты как можно скорее выделил поезд, который доставит все это сюда.

Джон хмыкнул:

— Так и знал, что ты начнешь о чем-нибудь просить.

— Такая уж у меня работа, — отозвался Эмил, протягивая руку, чтобы помочь Джону подняться.

— Ладно, я напишу приказ. Послезавтра ты получишь свои медикаменты.

Он посмотрел на юг. Если бы им хватило времени, здесь бы сейчас была такая же линия обороны, что и на Потомаке. Правда, там была отличная, легкая земля — просто удовольствие копать в ней траншеи, а здесь почва каменистая и тяжелая. Через месяц они бы уже построили первую линию укреплений, через три месяца — резервные позиции, бастионы и крепости. Время, все упирается только в нехватку времени.

Он огляделся. В сотне метров от них возводилось здание блокгауза. Люди, как трудолюбивые муравьи, таскали бревна, обтесывали их, поднимали на стены. Работа кипела.

— Сколько, интересно, у нас времени в запасе? -спросил Эмил. — Я занимался своими ранеными и не обращал внимания ни на что другое.

— Вчера мерки ринулись брать брод приступом, и до утра мы не могли с ними справиться. Потеряли примерно тысячу солдат — Первый Орловский и Второй Римский полки изрядно потрепали. Забыл предупредить: сегодня к вечеру прибудет состав с ранеными, так что готовься к работе.

Эмил рассеянно кивнул:

— Думаю, надо пойти отдохнуть, ночь будет тяжелая.

Джон не ответил. В глубине души он страшно боялся, что когда-нибудь он попадет к Эмилу на стол и тогда в полной мере оценит его профессионализм. Он прошел войну без единой царапины, но побывал во многих госпиталях, и все они наводили на него ужас — крики раненых, скрежет пилы по кости при ампутации, блеск скальпеля… Он оглянулся на Эмила, удивляясь, как такой мягкий на вид человек может спокойно проводить операции. Внезапно у Джона возникло дурацкое желание спросить, сколько рук и ног уже успел отрезать этот эскулап, но потом он словно по-новому увидел старого друга — покрасневшие от бессонных ночей глаза, коротко остриженные ногти, кожа на руках загрубела от постоянного мытья в дезинфицирующем растворе, — и устыдился.

— Боишься? — спросил Эмил.

— До смерти, — шепотом ответил Джон.

— Все сейчас боятся. Я думаю, что этот страх ощущают и Эндрю, и Флетчер, и Калин, и даже молодой Готорн.

— Наверное, только Пэт его не чувствует. По-моему, ему по-настоящему нравится воевать.