"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Иванникова Валентина Степановна - Страница 343

Большинство смагинцев было пьяно в лежку. Те из них, кто еще мог соображать, очень быстро поняли безвыходность своего положения. Двое или трое бандитов, попытавшихся выскочить из окна, тут же свели свои счеты с жизнью…

— Сюда! — кричал Федя. — Сюда, Леша!

Через классную комнату, где среди опрокинутых столов чекисты вязали бандитов, они бросились к Марусиной каморке. Распахнули дверь.

Маруся лежала на полу. Страшна была ее рана, нанесенная наотмашь отточенной, как бритва, бандитской шашкой.

Поперек кровати, без сапог и тужурки, валялся, раскинувшись, Григорий Смагин. Он тоже был мертв.

И еще кто-то, третий, живой, неподвижно сидел в углу…

Вот что увидел Алексей. Остальное он понял позже.

…Маруся тянула до последнего момента. Вынесла она и короткий, наспех отслуженный венчальный обряд, и слюнявые поцелуи своего «жениха», и похабные шутки упившихся бандитов. Ждала, надеялась, что спасение все-таки придет.

Когда же надежды больше не осталось, когда распаленный водкой Григорий Смагин, под грязный гогот собутыльников, затащил ее в каморку, решилась на последнее…

Предложила Смагину еще немного выпить: для храбрости… Он согласился, принес водки. Пока он ходил, Маруся вытряхнула в кружку содержимое своего кулечка из фольги. Он ничего спьяну не заметил…

Успел ли он крикнуть перед смертью или брат его, что-то заподозрив, сам вломился в «брачный покой», но это и решило Марусину судьбу. Смагин-старший зарубил ее…

Василий Смагин не оказал никакого сопротивления, Похоже было, что он совсем не слышал шума в соседнем помещении, не понимал, что за люди перед ним. Безумным и страшным было его лицо, когда стали вязать ему руки. И лишь когда выводили из каморки, он уперся в дверной косяк и, повернувшись к брату, выкатывая из орбит водянистые, как студень, белки глаз закричал:

— Гриш-ка-а!., Гришень-ка-а!..

Григория унесли.

Марусю положили на кровать, накрыли широкой, с подзорами, простыней.

И долго стоял над ней Алексей. Мыслей не было. Была боль, острая, почти физическая боль. Она вошла в сердце и осталась там рваным раскаленным осколком…

Филимонов положил руку ему на плечо:

— Пойдем, Михалев…

Алексей крепко потер лоб. Что-то нужно было сделать… Что-то еще оставалось неоконченным. Что же?

Вспомнил. Вышел в классную комнату.

Все бандиты уже были связаны. У стены жались перепуганные растрепанные бабы, священник и два — три мужика. Маркова среди них не было. Ушел! Снова ушел!

Алексей оглянул арестованных.

— Где Крученый?

И тут, по легкому движению среди бандитов, понял, что Марков где-то здесь, рядом, близко!

— Я спрашиваю: где Крученый? — повторил он. Арестованные молчали.

— Обещаю снисхождение тому, кто укажет! Снова движение среди бандитов. Некоторые переглянулись между собой.

— Я скажу! — быстро проговорил бандит с черной повязкой на глазу. — Албатенко я, Микола Албатенко, запомни, начальник…

Но ему не дали купить жизнь. Сразу несколько голосов закричало:

— У старосты он, вон у того!

— Кто староста?

— Я, — забормотал Матуленко. — Есть у меня один раненый… Только не тот, что говорите, не Крученый… Марков его фамилия…

— Веди! — приказал Алексей.

Марков был ранен в стычке с продотрядом. Пуля навылет прошила мякоть правого бедра.

Два месяца он мотался со Смагиным по степи. Вначале была надежда, что Григорию Смагину, который, отказавшись от своей первоначальной эсеровской программы, выкинул желто-голубое знамя и объявил себя украинским националистом, удастся поднять восстание по всей Херсонщине. От этой надежды скоро пришлось отказаться. После разгрома в Воскресенке Смагиным так и не удалось оправиться. С тех пор они думали только о том, чтобы унести ноги от Филимонова. Банда редела. Вместо восстания сбились на мелкий разбой — убивали районных милиционеров, преследовали демобилизованных красноармейцев, грабили потребительские лавки. Марков хотел переждать некоторое время, пока утихнет шумиха, поднятая алешкинским делом, и о нем немного позабудут, а там — податься в Херсон. Нет, надолго задерживаться в Херсоне он не собирался: слишком рискованно. Путей было много: еще гуляет по Украине Махно, еще бушуют мятежи на Дону, еще можно ожидать нового прихода союзников. На худой конец есть заграница: Польша, Германия… Но в Херсон он все-таки заедет!..

Скитаясь со Смагиными, Марков случайно встретил бывшего крамовца, которому посчастливилось бежать из ЧК. Крамовец был одним из тех, кого захватил Алексей во время августовского рейда… Через верных людей Марков знал, что произошло в Алешках. Припоминая события двухгодичной давности, он начал понимать, что Алексей Михалев и тогда уже был причастен к неожиданному разоблачению фон Гревенец и ее казни накануне немецкого наступления.

Желание расплатиться с этим чекистом за Дину, за Крамова, за Гревенец, за его, Маркова, позор было в нем сильнее осторожности. Нет, в Херсоне он побывает!

Но для этого нужно было набраться терпения и продержаться еще хотя бы несколько месяцев. Со Смагиным это становилось труднее. От Филимонова можно уйти, помурыжить красных еще долгое время, но от крестьян не уйдешь! Смагины утратили популярность среди местного населения. Об этом свидетельствовала засада в селе, которое считалось вполне надежным. Теперь под ними загорится земля!

Ветер наваливался на хату, Дождь шипел в соломенной крыше. Несмотря на ненастье, рана сегодня болела меньше. Марков лежал в темной горнице на широкой семейной кровати, которую уступил ему гостеприимный Матуленко, и припоминал тайнички, где можно скрыться. Он вспомнил некую добрейшую офицерскую вдову, содержавшую лавчонку в Бобровом Куте, вспомнил ветеринарного фельдшера, живущего в Снегиревке, вспомнил еще кой-кого, кто, конечно, не откажет ему в приюте, если понадобится…

За стеной кряхтела и охала больная ревматизмом теща Матуленко. Сам староста с женой и дочерью — толстой некрасивой девкой с прыщавыми щеками — ушел пировать к Смагину. Марков был рад этому: хоть с разговорами не пристают — что будет, да скоро ли кончится, да как обернется…

Вдали хлопнули выстрелы, Марков прислушался. Разгулялись! Без стрельбы не обходится ни одна пьянка Григория Смагина. Хоть бы сегодня удержался: деревню пугает. И так люди волками смотрят!

Выстрелы скоро прекратились. Марков долго лежал с закрытыми глазами, пока не начал дремать.

Он очнулся оттого, что кто-то вошел в хату,

— Это ты, Прохорыч? — окликнул он.

— Я, — ответил Матуленко.

Он был не один. С ним, должно быть, пришел кто-то из смагинцев: Марков услышал стук подкованных каблуков по земляному полу.

— Кто там с тобой?

— Свои, — сказал Матуленко после небольшой паузы. — Григорий Владимыч до тебя прислал.

— Пусть идут сюда.

Вошли трое. Матуленко внес лампу. Когда свет упал на того, что был ближе всех к кровати, Марков вскрикнул и сунул руку под подушку. Перед ним стоял Алексей Михалев.

— Подними руки, — глухо сказал он, — не лапай наган, убью на месте!

Марков поднял руки.

— Встань! Отойди от кровати!

— Не могу. Нога…

— Сможешь. Отойди!

Марков встал и, хватаясь за стену, отошел от изголовья.

Алексей достал из-под подушки маузер и передал его Феде Фомину. Коленом отодвинул табурет, на котором лежали гранаты и шашка.

— Одевайся! — сказал он и бросил Маркову одежду, встряхнув ее, чтобы убедиться, что оружия больше нет.

Марков, нагнувшись, медленно натянул брюки. Он боялся поднять лицо, боялся встретиться взглядом с чекистами и прочитать в их глазах подтверждение того, что вдруг отчетливо представилось ему: сейчас они выйдут из этой чистой и теплой хаты, и там, под дождем, где-нибудь посреди утонувшей в грязи дороги раздастся за спиной выстрел… Услышит ли он его?

— Я идти не могу, — сухим, рвущимся голосом проговорил он. — Не дойти мне…

— Ничего, здесь близко, — ответил Алексей. Это был приговор, конец…