"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Иванникова Валентина Степановна - Страница 337

Будучи человеком самолюбивым, Федя более всего боялся брякнуть что-нибудь невпопад, чтобы не подумали, что он не разбирается в самых сокровенных глубинах чекистского дела, и потому, когда Илларионов крыл Михалева за неправильное ведение операции в Алешках, он молчал. К тому же было видно, что доводы Илларионова производят на Брокмана слабое впечатление.

— Брокман ему говорит: у меня, говорит, другая информация! — рассказывал Федя. — Мне, мол, Величко все представил в ином свете, и я считаю, что Михалев — способный оперативник. Так и сказал: молодой и способный. Сознаешь?

— Ну, ну.

— А Илларионов, гад, опускает губу ниже подбородка, вот так, и говорит: способности, мол… Как это он сморозил? Ах, черт, забыл! У него словечки — язык вывернешь. Словом, в том смысле, что бабушка надвое гадала. И вы, говорит, товарищ Брокман, совсем зазря даете ему такую веру, потому что один из самых сволочей в том заговоре — близкий родственник Михалева, муж его родной сестры, и сестрица, верно, того же поля ягода, ее надо притянуть, как соучастницу, а Михалев ее, совсем наоборот, покрывает и даже, пока мы здесь разговариваем, отправляет подальше с глаз, чтобы не было против него улик! Ну, тут, Лешка, я ему дал! Не посмотрел на Брокмана! Язва ты, говорю, товарищ Илларионов, а не чекист! Лешка тебя переплюнул, так тебя завидки берут и за кишки дерут! А за то, что ты его хаешь, так надо бы намять тебе скулы, как последнему гаду!..

Федя несколько преувеличивал. Он действительно не сдержался, услышав поклеп на друга, но выразил это не в такой определенной форме, как рассказывал. Он просто забормотал, краснея и заикаясь от волнения: «Что же это он!.. Товарищ Брокман, что это он такое говорит!.. Скажите ему! Да Михалев!.. Это же свой, Михалев!..»

Брокман велел ему сесть на место и помалкивать, пока не спросят, и обратился к Илларионову:

— Тебе известно, кто задержал родственника Михалева?

— Конечно. Храмзов. Вскоре после того, как этот тип привез Федосовой взрывную машину затяжного действия.

— Федя, найди-ка Храмзова, он только что у меня был, — сказал Брокман, — пошли сюда.

Когда приведенный Федей Храмзов в очередной раз доложил, как задержали Глущенко, разговор был исчерпан.

— Что же касается сестры, — сказал Брокман, — то ее допрашивал Величко. Безвредная бабенка, запуганная. Кстати, сам Михалев узнал у нее об оружии, которое хранил ее муженек. Так что и тут все чисто. А что ты мне все это сказал, товарищ Илларионов, возможно, и не вредно. Только запомни: бдительность — это хорошо, подозрительность — плохо. Михалев показал себя хорошо, зачем же чернить человека. Ему, имей в виду, нелегко сейчас. Ты знаешь, что он сделал в одиночку на левом берегу?..

И Илларионов, а с ним Федя и Храмзов узнали о похождениях Алексея в Казачьих лагерях…

Жизнь в ЧК текла своим чередом, бурная, сложная, разнообразная. Перед глазами проходил многоликий разношерстный поток людей различных сословий, возрастов и положений. Здесь страшное нередко соседствовало со смешным, правда — с ложью, честный человек— с жуликом. И часто их нелегко было отличить друг от друга.

Считалось, что сотрудники ЧК расписаны по отделам и занимаются строго определенными делами: одни разведкой и контрразведкой, другие борьбой с бандитизмом, третьи — со спекуляцией и саботажем.

В действительности же дела постоянно смешивались, перепутывались так, что иной раз трудно было определить, какому отделу они подлежат. Порой за незначительным на первый взгляд должностным проступком скрывался злостный саботаж, налет уголовников на частную квартиру оказывался деталью большого контрреволюционного заговора, болтливый нищий на базаре — провокатором, заезжий спекулянт — шпионом. И от чекистов требовалось подлинное искусство, чтобы в этой путанице, отметая второстепенное и случайное, высмотреть, почувствовать, угадать врага, не обидеть друга…

В ЧК служили простые люди. У подавляющего большинства из них не было в жизни ничего такого, что могло бы подготовить их к суровой и ответственной работе в органах власти. С оружием в руках добывали они для народа свободу и землю. А потом победившая революция сказала им: научился дарить, научись и карать врагов. Но будь зорок! Не ошибись! Не спутай друга с врагом! Такая ошибка — тягчайшее преступление! Будь справедлив, как справедлива революция, вручившая тебе оружие! Но уж если встретился с врагом—не жалей, скрепи сердце, сражайся до последнего, ибо ты — солдат революции!..

Все это понимал Алексей, понимали его товарищи. Были, конечно, среди них и такие, которым ненависть к врагу или излишнее служебное рвение, или свойства личного характера мешали добросовестно разобраться в обстановке, толкали порой на необдуманные крайние меры. По мнению Алексея, к их числу относился и Семен Илларионов. Однако можно с уверенностью сказать, что людей, подобных Илларионову, было немного среди чекистов. Да и тех, что были, сковывала обстановка деловитой сдержанности, которую поддерживали старые большевики — Величко, угрюмый седой Адамчук, который начинал вместе с Дзержинским, и особенно — Брокман. Казалось просто непостижимым, как удается председателю быть в курсе всего происходящего в ЧК. Он хранил в памяти мельчайшие подробности самых разнообразных дел, помнил, что, когда и кому было поручено, и спрашивал с каждого строго. Его взыскательность создала в ЧК атмосферу высокой ответственности за свои поступки, ответственности, которой был проникнут каждый чекист.

Как-то Федя Фомин, разруганный за что-то Брокманом, пожаловался Алексею:

— Говоришь с ним, а он словно бы все наперед знает. — И, подумав, добавил: — Большого опыта человек!

Федя располагался теперь в одной комнате с Алексеем: он унаследовал стол Воронько. Шумное это было соседство. Запас энергии у Феди огромный, а девать ее было некуда: к самостоятельному ведению дел его не допускали, поручали главным образом разного рода оперативные задания. Был он самым молодым среди сотрудников, его любили за веселый, непоседливый нрав, и мало кто звал его по фамилии — просто Федюшка и Федюшка. Всякое проявление неуважения к своей особе Федя переживал болезненно и всеми силами сокращал сроки своей молодости: прибавлял себе года, говорить старался басом и тайно мечтал отпустить усы, но они не спешили расти на его свежем мальчишеском лице. Затейник он был большой: хорошо плясал, умел показывать смешные сценки про пьяных и юродивых и проделывал это так здорово, что заслужил даже похвалу Илларионова, бывшего профессионального актера.

С некоторых пор Федя стал часто бегать на Виттовскую, в угрозыск, где завел дружбу с одним из следователей, Петром Константиновичем Буркашиным. Алексей встречал Буркашина — человека лет тридцати пяти, крепыша, с короткой шеей и фельдфебельскими закрученными усами. Однажды Федя поделился с Алексеем, чем они с Буркашиным занимаются:

— Он, понимаешь, бывший цирковой борец, выступал под именем Маска победы, си-ла!.. — Федя посмотрел на дверь, понизив голос, попросил: — Ты пока не болтай никому, после мы их всех удивим! Буркашин меня джиу-джитсу обучает.

— Ну?

— Точно. Три приема уже освоил. Хочешь покажу?

— Покажи.

— Пошли в сад, тут места мало…

В дальнем углу сада, примыкавшего к зданию ЧК, Федя сбросил кожанку, подвигал руками, разминая мускулы, и предложил Алексею:

— Давай, бей меня по голове.

— С чего это?

— Бей, я отвечаю. Покажу тебе один прием — ахнешь!

— Смотри, Федюшка!

— Вот дурной! — загорячился Федя. — Думаешь, мне охота плюху получить? Говорю, значит, знаю секрет. Ты попробуй! Да бей же, говорят тебе!

Алексей усмехнулся и с сомнением опросил:

— Сильно бить?

— Ну, как можешь. Целься в лоб!.. Давай!

Алексей пожал плечами, размахнулся и ударил. Федя подскочил, хотел что-то сделать с его рукой, но не успел.

Плюха получилась крепкая. Отлетев шага на три, Федя сел на заглохшую клумбу. Рот его округлился, глаза посоловели.