Кастинг для покойников - Хенсук Пак - Страница 3

Я подумал, что раз утро и день выдались неудачными, мне придется быть осторожным до самого вечера. Возвращаясь из школы, твердо решил не перечить отцу, а в ответ на его крики, нравоучения и упреки покорно признать вину и кротко просить прощения.

Когда рынок остался позади и я вышел на короткий путь до дома, мне попалось на глаза старое здание в начале глухого переулка. Оно было таким ветхим, что от одного взгляда на облупившуюся вывеску и потускневшую краску на фасаде становилось тоскливо. На третьем этаже было малолюдное теперь интернет-кафе, в котором я когда-то зависал, а в цокольном – караоке-бар, где раньше тоже любил отрываться. Мысленно возвращаясь к сценам из прошлого, я разглядывал здание, как вдруг мое внимание привлек силуэт на крыше. Кто-то стоял на самом краю и смотрел в небо. Когда ветер трепал длинные волосы и подхватывал белую юбку, украшенную частым узором из черных сердечек, тонкая девичья фигурка опасно покачивалась. Я пристально всматривался в ее лицо и, узнав, сильно удивился. Это была На Дохи. «С ума сошла! Что она там делает? А вдруг упадет?» Я уже отвел от нее взгляд, когда меня словно стукнуло по голове чем-то тяжелым. А вдруг она решила умереть? Осененный внезапной догадкой, я бросился в здание и на одном дыхании взлетел вверх по ступенькам.

Когда с громким стуком открылась дверь, ведущая на крышу, Дохи уже взбиралась на парапет.

– Стой! – С быстротой молнии я кинулся к ней и успел схватить ее в охапку.

Кастинг для покойников

Я поднял руку:

– Минуточку, а можно вопрос? Что со мной будет? Мне правда очень обидно. Я не кончал жизнь самоубийством. Вот Дохи может подтвердить, когда очнется. Сейчас она не в состоянии говорить, но потом обязательно расскажет, как все было на самом деле.

– Что будет, что будет? Раз уж ты здесь, ничего не изменится. Придется тебе идти с нами. Разве ты можешь ожить, если уже умер? – Встрял в разговор очкарик. Звали его Хван Мёнсик.

– Я не хочу воскреснуть из мертвых, а просто хочу справедливости. Меня при жизни столько раз ни за что ни про что обижали, что терпеть несправедливость даже после смерти совсем невыносимо.

Если кого-нибудь несправедливо обижали чаще, чем меня, пусть поднимет руку. Вряд ли кому-то еще доводилось услышать, что неподписанная моча в унитазе принадлежит ему. А ведь меня обвиняли и в том, что я поставил подножку идущему мимо однокласснику, хоть я к нему и пальцем не притронулся. Рядом сидели и другие школьники, но классному нужно было наорать именно на меня. Обиднее всего было то, что теперь меня несправедливо обвиняли даже в собственной смерти.

Мачон слушал вполуха. Он равнодушно занимался другими делами с таким выражением лица, мол, чья там собака тявкает на Луну.

– Кажется, я случайно умер заодно с ней. Видимо, мы упали вместе, когда я пытался спасти ее. Не хочу беспокоить вас, дяденька, нет, дедушка, ой, нет, господин Мачон. Просто считаю, что вы обязаны знать правду.

– Умер при попытке спасти девчонку? Это где?

– На крыше здания.

Мачон подошел ко мне вплотную и приблизил свое лицо к моему. В тот же миг я почувствовал могильный холод и в замешательстве попятился.

– До сих пор ни разу не было таких ошибок. Поэтому тебе не на что обижаться.

– Простите, не понял.

– Я говорю, что до сих пор не было таких ошибок. Поэтому тебе не нужно обижаться.

Меня затрясло. Ведь я заявляю от собственного имени, что не кончал жизнь самоубийством, почему же мне никто не верит? Я с огромным трудом подавил желание схватить Мачона за грудки и как следует встряхнуть. Казалось, он ничего не слышал, словно в ушах у него были беруши.

– Не знаю, какие у вас тут правила, но можно побыстрее? Эй, школьник, ты слишком много болтаешь. Можешь помолчать? Раз ты здесь, значит, так надо. Думаешь, что попал сюда случайно? Говорят же тебе, что ошибки быть не может. А раз нет ошибки, то перестань спорить. Лучше поскорее уйти от этих невежливых людей, которые со всеми на «ты». Эй, уважаемый, давайте побыстрее закончим с вашими правилами, и мы пойдем дальше, – высказался Мёнсик, без конца поправляя сползающие на нос очки в черной оправе. Его бицепсы, виднеющиеся из-под коротких рукавов рубашки, были чрезвычайно хорошо развиты. Я украдкой бросил взгляд на его лицо. Может, при жизни он был спортсменом?

– Как я уже говорил, вам будет так же сложно пройти по этой дороге, как верблюду пролезть в игольное ушко. Вам предстоит невероятно трудная процедура отбора. Только тот, кто выдержит это испытание, сможет продолжить путь.

– Пытаетесь запугать нас еще до того, как мы начнем? Интересно, каким же образом верблюд пролезет в игольное ушко? Раз вы говорите, что пройти отбор так трудно, что будет с теми, кто не пойдет дальше? Их отправят обратно в мир живых? – поинтересовался Мёнсик, перебив Мачона.

– Эк ты размечтался, голубчик! Это категорически невозможно. В том мире, где вы жили, время нельзя повернуть вспять. Вернуться вам не удастся. Те же из вас, кто не сможет пройти дальше, будут вечно скитаться здесь, в срединном пространстве между миром живых и видимым вдалеке царством мертвых. Блуждая по нему, вы можете снова получить шанс продолжить путь, и лишь получившие этот шанс смогут стать избранными. Бесчисленное множество душ вынуждены мыкаться здесь тысячи лет. Зная, какую боль они испытывают, я не могу остаться в стороне и потому пытаюсь помочь вам. Но мне неизвестно, сможет ли кто-нибудь из вас двинуться дальше. Возможно, пройдут все тринадцать, а возможно, никто. Путь будет открыт только для тех, кто успешно завершит кастинг. Это и есть здешнее правило.

– Что-о-о? Кастинг? Я, конечно, знаю, что в наши дни модно устраивать кастинги, но проводить его с покойниками? – возмутился Мёнсик. – Ну и ну! Это что-то новенькое. Мертвецы должны танцевать? Или петь? А с какой радости нам петь или танцевать? А-а, и еще раздеться не забыть! Вот это будет зрелище – дефиле покойников! Если бы у нас была такая счастливая судьба, чтобы песенки орать и плясать, нас бы сюда не занесло.

– Таков здешний порядок, – все так же категорично ответил Мачон. – Вы продолжите ваш путь, только если будете следовать правилам и пройдете отбор на тот свет.

– Минуточку! – Поднял руку один из попутчиков, все это время молча стоявший в стороне.

Он заметно выделялся среди нас, весь с головы до пят упакованный в дорогущие вещи всемирно известных брендов. Ремень, кроссовки, брюки, рубашка – все было фирменное. Лицо его выглядело удивительно ухоженным, без единого пятнышка – похоже, регулярно посещал косметолога. Я краем уха слышал его имя во время переклички, но сейчас не мог вспомнить.

– Ничего не поделаешь, придется пройти кастинг, раз это обязательное условие. Ведь порядок заведен для того, чтобы ему следовать, не так ли? Разве мы поем и танцуем только под хорошее настроение? Наш традиционный песенный жанр пхансори[2] выражает неизбывную печаль и глубокую боль. Лично я за прослушивание. По сравнению с какими-нибудь незнакомыми условиями пробы для меня более приемлемы. В наши дни прослушивания стали очень популярными. Как ни включишь телевизор, каждый день проходят кастинги среди певцов. Видимо, этот тренд и сюда добрался. Да, что ни говори, а популярность – это сила. Участники кастинга должны петь, верно? А какой жанр? Трот? А может быть, блюз? Рэп? Рок? Что я должен спеть? – поигрывая накачанными плечами, спросил попутчик в люксовых шмотках. Выражение его лица было крайне самоуверенным.

– Вы пройдете отбор, если заставите членов жюри прослезиться, – ответил Мачон.

– Вот я и спрашиваю, как довести до слез жюри? Какой песней можно добиться такого результата? – снова спросил пижон.

– Вы пройдете кастинг, если члены жюри расплачутся.

– Уф-ф… Так я ведь как раз об этом и спрашиваю. Что нужно сделать, чтобы они пустили слезу?