Ратоборцы - Воронова Влада - Страница 141

Бродников мгновение помолчал, подбирая слова.

— И когда ты поймёшь, что способен идти сам, без подпорок, вот тогда у тебя появляются люди, которыми ты очень дорожишь, которых любишь. А любовь — огромная сила, можно справится с чем угодно.

— А как же поддержка друзей? — спросил Декстр. — Семьи, любимых? Ты сам себе противоречишь.

— Ничуть. Одно дело опереться на протянутую руку, отдохнуть, перевести дух и идти дальше, и совсем другое — пытаться превратить живых людей в костыль, в вещь. Поддерживай меня вечно! Служи пожизненно. Не имей своей воли, своих мыслей, стань моей тенью. То есть умри заживо.

— Обороты у тебя.

— Обыкновенные, — ответил Бродников. — У вас отношения «дети-родители», «ученик-учитель» строятся именно по этой схеме, которую правильнее всего назвать «раб-хозяин», причем для обеих сторон. Учитель и родитель у вас одновременно и хозяин, и раб. Дети, ученики тоже и хозяева, и рабы. Вы все друг для друга вещи. Ученик или ребёнок обязан всю жизнь воплощать родительские и учительские замыслы, стать инструментом — без собственных мыслей, чувств, целей. Быть никем. А родители и учителя должны всю жизнь быть костылём, волочь на себе калеку с переломанными ногами и хребтом, которые сами идти не могут. И ведь рады волочь! Потому что и сами калеки. А глядя на других калек, могут сказать — а я-то ещё ничего, вон как резво ковыляю. Нормальные учителя и родители гордятся достижениями детей и учеников, их самостоятельностью. А ваши — тем, что без них дети и ученики обречены на гибель. Ведь вы можете быть сильными только за счёт чужой слабости. Обогнал хромой безногого и назвал себя чемпионом. Превращаете живых людей в инструменты, потому что самостоятельно сделать ничего не можете, без кукол вы ничто. Ученики ничуть не лучше — ты мой учитель, вот и думай за меня, решай, живи за меня. А я как-нибудь у тебя на загривке пересижу. Любые унижения терпеть согласны, лишь бы самим ничего не делать, ничего не решать. Удобно. Ответственности нет, думать тоже не надо — как учитель сказал, так и делай. Потому у вас и учитель навечно. Так и жрёте всю жизнь друг друга заживо. Хоть бы один кто-нибудь додумался, сначала свои раны залечил, а потом и других исцеляться научил, ходить самостоятельно… Так нет. Декстр, одно дело, когда два калеки ковыляют, поддерживая друг друга, и совсем другое, когда каждый пытается превратить другого в костыль. Так ходить нельзя, только всю жизнь на месте топтаться. Вечно.

Декстр едва удержал дрожь.

— Жестоко. Прежде вы таким не были, ар-Каллиман.

— Откуда вы знаете, каким я был прежде, генерал? Вы меня только в крепости и видели.

— И в деревне.

— Дампьер тоже деревня, — напомнил Бродников.

Декстр не ответил, смотрел в траву.

— У вас просто никогда не было учителя, ар-Каллиман, — сказал Декстр после долгого молчания. — Вы не понимаете, что это значит. Родители дали нам только жизнь. А учитель — умение жить. Иногда учитель и родитель один и тот же человек, чаще разные, но у вас не было ни того, ни другого. Вы слишком долго были никому не нужны. Настолько долго, что утратили потребность быть нужным. У вас душа наполовину омертвела.

— Больше, наверное, — не обиделся, вопреки ожиданиям Декстра, Бродников. — Но рано или поздно оживёт. А вот учителя у меня были. Хозяев не было. И не будет.

— Учителя? — поразился Декстр.

— А что вы удивляетесь, генерал? Практически у каждого встречного можно чему-то научиться. И в прямом смысле, и в переносном. Так что я был учеником у всех людей, с которыми меня сводила жизнь.

— Даже у меня?

— Почему «даже»? — не понял Бродников.

Декстр опять уставился на траву.

— Ваш друг Мельес прав в одном… — сказал он скорее себе, чем Бродникову. — Но самом важном. Я тоже редко у кого видел столько жизни и теплоты.

Декстр встал и сказал, не оборачиваясь:

— А сейчас извините, ар-Каллиман, у меня срочные дела в крепости. — Он включил привязанную к кабинету возвратку.

Ни решить, что теперь делать с курсантом, ни, тем более, обдумать их странный разговор, Декстр не успел. Магистр как чуял, едва Декстр натянул форму, выдернул в приёмную возвраткой.

Там уже были Кохлер и Каньчинская — высокая зеленоглазая блондинка, красоту фигуры даже мантия скрыть бессильна. Немного растерянные и ошарашенные, их тоже возраткой притащили, генералы заметно напуганы спешкой. Два дежурных капрала привели Ройса. Бледный, осунувшийся, под глазами тёмные полукружья. Ещё бы, восемнадцать часов карцера даром не даются. То слепящий свет, то непроглядная тьма, то мигание, от которого на второй секунде начинают болеть глаза, зажмуриваться бесполезно, мигалка бьёт даже сквозь ладони. И бесконечная заунывная мелодия, скорее тоскливый скорбный вой, чем музыка. Не каждый вынесет, можно и с ума сойти. Большинство угодивших в карцер без колебаний предпочли бы плети, имей право выбора.

Как его только Бродников выдерживал в таких количествах. Но после Весёлого Двора не удивительно.

Бродников. Декстр едва удержал ругательство. Знать бы, что с ним делать.

Ничего обдумать Декстр опять не успел, квакнул селектор, адъютант распахнул дверь в кабинет магистра.

Салливана нет, в комнате отдыха отсиживается, страх нагоняет — ждали в приёмной, теперь и здесь подождите. Каньчинская заметно побледнела, торопливо пересчитывает свои грешки, большие и маленькие. Кохлер подчёркнуто бесстрастен, даже менталка серая, неподвижная. А спина как каменная, напуган генерал почти до обморока. Встали они от Ройса в двух шагах, словно испачкаться боятся. Ройс едва заметно дрогнул. Декстру вдруг стало стыдно, разорванный строй смотрелся убого и жалко, почему-то припомнились нищие на паперти. Он встал между генералами и Ройсом, пусть будет ровная линия, достойная рыцарей. Кохлер и Каньчинская глянули на него с недоумением, а Ройс с испугом, словно ждал, что Декстр поволочёт его обратно в карцер.

Вышел магистр, холодный и бесстрастный как базальтовый идол в храме-пещере местных племён. Глянул на безупречно ровный генеральский строй, глаза на мгновенье в удивлении широко распахнулись, но тут же вернулась прежняя бесстрастность. Магистр смерил каждого оценивающим взглядом, подошёл к Ройсу и коротко, увесисто размахнулся…