Каирская трилогия (ЛП) - Махфуз Нагиб - Страница 173

«Такая проповедь подразумевает благо для самого проповедника. Эх, если бы Ясин прибегал к такому же утешению, что и я! Но почему меня так тошнит от тебя?.. Ты, без сомнений, послушнее Занубы и не требуешь таких же расходов, тут и сравнивать не с чем, но кажется, что сердце моё увлечено страданием». Тоном, одновременно кротким и хитрым, он сказал:

— Как может смеяться страдающее сердце?

Она с воодушевлением, словно усмотрев в том лучик надежды, быстро сказала:

— Смейся так, как только может смеяться твоё сердце, не жди, пока оно само засмеётся. Может быть, едва ли оно ещё засмеётся после столь долгой скорби. Вернись к своей прежней жизни, и к тебе вернётся дремлющая радость. Поищи то, что радовало тебя в былые времена, своих прежних возлюбленных. Кто знает, может остались по-прежнему сердца, верные тебе, несмотря на то, что ты так долго их отвергал?

Сердце Ахмада Абд аль-Джавада оживилось, несмотря на то, что в такой момент ему следовало бы сказать всё как есть, по правде. Но эти слова лились ему в уши, подобно звону рюмок в те весёлые ночи. Где же сейчас лютнистка? Если бы она слышала такую похвалу в его адрес, это, возможно, умерило бы её необузданные перегибы! «Но это говорит тебе сейчас та, к которой ты питаешь отвращение!» Он произнёс тоном, в котором не было ни следа оживления:

— Прошло то время…

Грудь её порицающе подалась назад. Она сказала:

— Клянусь Господом Хусейна! Ты же по-прежнему молод!.. — тут на губах её появилась застенчивая улыбка. — Красавец-верблюд с ликом, похожим на полную луну!.. Твоё время не прошло и не пройдёт никогда. Не пытайся состариться раньше срока или позволь другим судить о том: они-то, быть может, посмотрят на тебя иными глазами, не так, как ты сам видишь себя…

Он вежливо ответил ей, но сделал это тоном, любезно выражающим желание прекратить уже этот разговор:

— Госпожа Умм Мариам, будь уверена, что я не убиваюсь из-за скорби, у меня есть множество способов для утешения…

Пыл её несколько утих, и она спросила:

— И такому мужчине, как ты, этого достаточно для развлечения?

Он уверенно ответил:

— Мою душу ни к чему больше не тянет…

Казалось, он смутил её, но она приняла облегчённый вид и вымолвила:

— Я благодарю Аллаха за то, что ты пребываешь в приятном покое, и ничто не тревожит тебя.

К этому нечего было добавить, и она встала, протянув ему руку, на которую ниспадал край её накидки. Он пожал её, и она сказала, уже собираясь уходить:

— Надеюсь, что ты в добром здравии…

Отведя от него глаза, не в состоянии скрыть постигшее её разочарование, она ушла…

14

Омнибус проехал улицу Аль-Хусейния, затем две его истощавшие лошади побежали рысью вниз по асфальту Аббасийи, а возница только и знал, что погонять их длинной плетью. Камаль сидел на передней части экипажа на краю длинной скамьи рядом с возницей и при небольшом повороте головы мог без труда видеть улицу Аббасийя, лежавшую прямо перед ним. Она была просторнее тех улиц, что находились в его старинном квартале, и шире их, так что конца и края её даже не было видно. Асфальт здесь был ровным и гладким, а дома, возвышавшиеся по обеим сторонам, были огромными, с большими дворами, в некоторых из которых даже были разбиты сады.

Он питал истинное восхищение к Аббасийе, граничившее с любовью и поклонением. Причиной его восхищения этой улицей была её опрятность, планировка и уютная тишина, установившаяся на всём пространстве. Всё эти качества были незнакомы его древнему и крикливому кварталу. Источником его любви и почитания к этому месту служило и то, что именно здесь поселилось его сердце, выбрав своим местом обитания ту улицу, где стоял особняк его любимой.

Уже четыре года он то и дело приходил сюда с замиранием сердца и заострёнными чувствами, пока не изучил наизусть весь путь. Всюду, куда бы он ни кинул взгляд, всё было знакомо ему, словно то был его старинный приятель, и достопримечательности, ориентиры, переулки и большинство жителей улицы были связаны с его мыслями, ощущениями и фантазиями, которые в своей совокупности составляли суть его жизни и средоточие мечтаний. Повсюду, куда бы ни повернул он лицо, было что-то, зовущее его сердце пасть ниц в молитвенном экстазе.

Он вытащил из кармана письмо, полученное на почте позавчера. Отправителем значился Хусейн Шаддад, который сообщал о возвращении вместе со своими друзьями — Хасаном Салимом и Исмаилом Латифом — с летнего курорта, и приглашал его встретиться со всеми в его доме, куда и направлялся омнибус… Камаль поглядел на письмо взглядом, в котором были мечта, благодарность, нежность, обожание, благоговение, и не только потому, что отправитель был родным братом его возлюбленной, но и потому, что он считал, что оно лежало где-то в доме, прежде чем Хусейн написал его текст, а значит, вполне возможно, что её прекрасные глаза могли заметить его, когда она проходила мимо, или даже кончики её пальцев могли дотронуться до него по какой-то причине, пусть и случайно. Ему было достаточно думать, что оно лежало в том же месте в доме, где находилась она, чтобы превратить это письмо в священный символ, которого жаждал его дух, и по которому тосковало сердце. Он читал письмо уже в десятый раз, пока не доходил до фразы «Мы вернулись в Каир вечером первого октября», то есть она почтила столицу своим возвращением четыре дня назад, а он ничего об этом даже не знал! Как же так могло случиться?!.. Почему он не узнал о её присутствии здесь ни инстинктом, ни чувствами, ни интуицией?!.. Как же удалось одиночеству, что владело им на протяжении всего лета, распространить свою тяжёлую тень на эти четыре благословенных дня?!.. Неужели его непрекращающаяся тоска сделала его нечувствительным и тупым?.. В любом случае, в этот момент сердце его пульсировало, а дух парил от счастья и блаженства!! Он глядел сейчас на мир с самой вершины, откуда детали того виделись ему в прозрачном светящемся ореоле, словно призраки из обители ангелов!! Сознание его было воспламенено кипевшей изнутри жизненной энергией, ликующим опьянением и восторгом!! В этот час — или, вернее, до этого самого момента — его окружала боль, которая была неразлучна с радостью любви, как эхо неразлучно с голосом. Прежде омнибус вёз его по этой же дороге, но сердце его пустовало без любви, которая прикоснётся к нему потом. Какие чувства, надежды, страхи и ожидания были у него тогда?.. Он не помнил своей жизни до того, как полюбил, кроме отдельных воспоминаний, которые считал бесполезными до того, как узнал ценность любви. Он тосковал по ним, всякий раз как боль становилась невыносимой. Тем не менее, ум его был настолько поглощён чувствами, что эти воспоминания казались мифическим плодом воображения, поэтому отсчёт своей жизни он начал с того момента, как встретил любовь, говоря себе: «То было до любви. — Д. Л., а это случилось уже после любви — П. Л.».

Экипаж остановился на Аль-Вайилие, и он спрятал письмо в кармане. Выйдя из омнибуса, он направился на Дворцовую улицу, устремив глаза к первому же особняку справа, возвышавшемуся на окраине Аббасийи. Внешне он выглядел как огромный высокий дом, фасад которого начинался прямо с Дворцовой улицы, а другой конец утопал в просторном саду, так что верхушки деревьев можно было увидеть за серым забором, не низким, но и невысоким, который окружал особняк, а ещё сад в виде огромного прямоугольника, простиравшегося в пустыне и ограниченного с юга и востока. Вид его впечатался в страницы памяти Камаля, пленил своей пышностью и очаровал великолепием. В величественности дома он усматривал лишь самое малое, что отдавало честь достоинству его хозяина. Вот перед глазами его мелькнули окна, что были закрыты, и другие, задёрнутые шторами. Их сдержанность и замкнутость символизировали для него достоинство его любимой, её непорочность, недоступность и тайну. Этот же смысл имели и сад, простирающийся вокруг, и пустыня, тянущаяся до самого горизонта, и попадавшиеся то тут, то там высокие пальмы, и плющ, поднимающийся вверх по стене, и побеги жасмина, перемахнувшие через забор. Сердце его вступило в бой с воспоминаниями, застывшими над верхушками этих деревьев словно плоды, и шептавшими ему о боли, тоске и обожании. Они стали тенью его возлюбленной, дуновением её духа и отражением её черт, рассеянных повсюду. То, что ему было известно об атмосфере красоты и мечтаний в Париже, где проживала её семья в ссылке, полностью гармонировало с его любовью по возвышенности и святости, а также с интересом ко всему неизвестному.