Каирская трилогия (ЛП) - Махфуз Нагиб - Страница 158

«Почему же море смеётся надо мной?»

Заметили, что голос Ахмада Абд Аль-Джавада стал звучать более высоко, так что почти перекрывал голос Зубайды. Джалила же рассказывала обрывочные истории из своих приключений.

«С тех пор, как мой взгляд упал на тебя, я почувствовал, что сегодняшняя ночь не пройдёт бесследно. До чего же прелестна эта малышка. Малышка? Она же по крайней мере на четверть века моложе тебя».

Ибрахим Аль-Фар горевал о золотом веке в торговле медью, что был во время войны, и заплетающимся языком произнёс:

— Мне целовали руку всего лишь ради фунта меди.

Ахмад сказал ему:

— Если у тебя будет потребность в собаке, то скажи ей: «О мой господин!»

Зубайда пожаловалась на то, что сильно пьяна, и встала, чтобы пройтись туда-сюда. В этот момент все начали аплодировать в такт её шатающейся походке и выкрикивать:

— Так, так, ещё шажок…. Пересеки порог… Пересеки порог.

Вино парализовало в них тот орган, что выделяет печаль. Джалила пробормотала:

— Ну хватит с нас уже, — поднялась и покинула комнату. Она прошла в одну из двух кают, располагавшихся напротив друг друга, и тут же до них донёсся скрип кровати под её грузным телом. Джалила последовала действиям Зубайды и пошла в другую каюту, заставив скрипеть кровать под собой ещё громче. Ибрахим Аль-Фар заметил:

— Вот уже подала голос постель.

Из первой каюты до них донёсся голос, имитирующий хрипоту известной певицы Муниры, выводивший слова из песни: «Дорогой мой, приди же». Тогда Мухаммад Иффат встал, и также напевая, выдал ответ: «Иду, милая моя». Ибрахим Аль-Фар вопросительно посмотрел на Ахмада Абд Аль-Джавада, и тот сказал ему словами Пророка:

— Если ты не почувствовал стыда, делай всё, что захочешь.

Он поднялся и ответил ему:

— В плавучем доме стыда нет!

Наступил момент уединения, тот самый, которого Ахмад уже давно поджидал. Малышка положила рядом с собой лютню и села на диван, скрестив ноги и закрывая подолом платья переплетённые ноги. Воцарилось молчание. Они посмотрели друг на друга, затем она направила взгляд в никуда. Молчание это было настолько наэлектризовано, что его невозможно было больше терпеть. Она неожиданно встала, и он спросил её:

— Куда ты?

Она пробормотала, уже из-за двери:

— В ванную.

Он тоже встал и сел на её место, взял в руки лютню и принялся поигрывать струнами, спросив её:

— А нет ли здесь ещё и третьей комнаты?

«Твоё сердце не должно так стучать, будто тот английский солдат гонит тебя перед собой в темноте. Помнишь ли ты ту ночь, проведённую у матери Мариам? Не вспоминай о том больше, это так больно. О, вот она вернулась из ванной… Как же она свежа!..»

— Вы играете на лютне?

Он с улыбкой ответил:

— Научи меня…

— Хватит с вас и бубна, вы на нём умеете играть!

Тут он вздохнул:

— Те дни миновали. До чего они были прекрасны. Ты была совсем девочка! Почему ты не садишься?

«Она почти касается тебя. До чего же мила первая охота!»

— Возьми лютню и сыграй для меня…

— Мы достаточно напелись, наигрались и нахохотались. Сегодня ночью я поняла лучше, чем раньше, почему им так вас не хватало на каждой вечеринке!

На губах его появилась улыбка, выдававшая его радость, и он лукаво сказал:

— Но ты же не напилась?

Она согласилась с ним и рассмеялась. Он словно пружина вскочил и подбежал к столику, вернувшись с наполовину полной бутылкой и двумя рюмками, сел и заговорил:

— Выпьем вместе.

«Милая обжора. Глаза её испускают озорство и магические чары. Спроси её о третьей комнате… Спроси себя: на одну ночь или надолго? о последствиях не спрашивай. Ахмад Абд Аль-Джавад, каково бы ни было твоё высокое положение, ты откроешь свои объятия лютнисте Занубе… Она сейчас стоит перед тобой с блюдом с фруктами… Пусть тебя, наконец, постигнет счастье в виде её красоты и свежести как вознаграждение. Высокомерие никогда не было тебе свойственно…»

Он увидел, как её кисть сжала рюмку — она была совсем близко от его колена, — протянул ладонь и нежно похлопал по ней. Однако она молча скинула его ладонь с колена, не обращая на него внимания. Он спросил себя, понравится ли ей его ухаживание в такой поздний час, особенно если оно будет исходить от такого мужчины, как он, и обращено к такой женщине, как она? Но не стал пренебрегать традициями вежливости и любезного обращения, и многозначительным тоном задал ей вопрос:

— В этом плавучем доме нет третьей комнаты?

Притворившись, что проигнорировала его намёк, содержавшийся в вопросе, она указала в сторону двери в коридор:

— В той стороне…

С улыбкой покручивая усы, он спросил:

— А мы вдвоём там поместимся?

Голосом, в которым не было и следа кокетства, хотя и не переходя за грани вежливости, она ответила:

— Вы один там поместитесь, если хотите спать!

Он словно в изумлении спросил:

— А ты?

Тем же тоном она сказала:

— Мне и так вполне удобно…

Он придвинулся к ней поближе, однако она поднялась и поставила свою рюмку на столик, затем прошла к противоположному от него дивану и уселась там. На лице её были отчётливо видны серьёзность и молчаливый протест, так что мужчина удивился этому, его пыл стих, а гордость была ущемлена. Он посмотрел на неё, при этом на губах его играла натянутая улыбка, и наконец спросил:

— Почему ты сердишься?

Она долго хранила молчание, затем переплела руки на груди:

— Я спрашиваю, почему ты сердишься?

Она лаконично ответила:

— Не спрашивайте о том, что и так знаете…

Он внезапно громко расхохотался, показывая ей своё презрение и недоверие, и в свою очередь поднялся и наполнил обе рюмки, затем одну поднёс ей со словами:

— Выпей и подними своё настроение…

Она вежливо взяла рюмку, затем поставила её на столик и пробормотала:

— Благодарю вас.

Он вернулся на своё место и сел, затем поднял рюмку к губам и выпил содержимое залпом, захохотав:

— Мог ли я предвидеть такой неожиданный сюрприз?

«Если бы я мог возвратиться на четверть часа назад. Зануба… Зануба… Простая Зануба. Мог бы в такое поверить? Не поддавайся этому удару. Как знать, может, подобное кокетство сейчас, в 1924 году, в моде. Что изменилось во мне?… Ничего… Но это же Зануба… Разве не так её зовут?.. У каждого мужчины обязательно есть хоть одна женщина, которая от него отворачивается, и раз Зубайда, Джалила и Умм Мариам сами стремятся к тебе, то эта Зануба — как навозный жук — убегает от тебя. Терпи, пока можешь выносить, в любом случае, это не катастрофа. Ох, смотри, смотри: какая у неё прекрасная округлая ножка. Но у неё жёсткий нрав. Не думаешь ли ты, что она тебя и впрямь отвергнет?…»

— Выпей, милая…

Тоном, в котором смешались печаль и вежливость, она произнесла:

— Когда мне захочется вина…

Он направил на неё взгляд, а затем многозначительно спросил:

— А когда тебе захочется…?

Она нахмурилась, показывая ему, что поняла его намёк, но ничего не ответила…

Ахмад, чувствуя в этот момент, что валится с ног, спросил:

— Мои чувства к тебе не найдут отклика?

Она нагнула голову, чтобы скрыть своё лицо от его глаз, и решительно попросила:

— Вы не прекратите уже это?

Его охватил гнев как реакция на то, что его отвергли. Он с изумлением спросил:

— Почему ты тогда пришла сюда?

Она протестующе сказала, указывая на лютню, лежащую на диване недалеко от неё:

— Я пришла ради этого…

— И только?.. Но ведь нет никакого противоречия между этим и тем, что я предлагаю тебе…!

Она с негодованием спросила:

— Силой?

Испытывая мучения от похмелья, разочарования и гнева, он сказал:

— Нет, однако я не нахожу причин для отказа!

Она холодно произнесла:

— Может быть, у меня они есть…

Он громко засмеялся, а потом на него нашла злость, и он саркастически сказал:

— Может быть, ты опасаешься за свою девственность?

Она кинула на него долгий резкий взгляд, затем гневно и злорадно произнесла: