"Фантастика 2024-47". Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Льгов Андрей - Страница 819

Максим пододвинул Павлу Антоновичу стул, и тот уселся напротив человека. Человек переводил глаза с одного на другого, видимо, решая, кто тут главный и с кого он может начать. Любопытно поведение людей в таких ситуациях. Вырванные из привычного, уютного мирка домов-крепостей, сонма телохранителей и любовниц, хорошей жратвы, наркотиков и алкоголя, иллюзорного ощущения всесилия и безнаказанности, они еще долго не верят, что ситуация раз и навсегда изменилась.

Конечно, страх охватывает их, но за долгие годы жизни они научились подавлять его чрезмерной самоуверенностью и наглостью. На неопытных и слабых людей это производило впечатление. И дело было, конечно, не в выдающихся физических данных, а все в той же непомерной, ничем не сдерживаемой агрессивности. Люди, как правило, хорошо ощущают отсутствие тормозов в человеке, и это заставляет их, околдованных этим даром и способностью легко шагать по головам и трупам, или безоговорочно ему подчиняться, или бежать от него сломя голову.

В тоже время, таких людей очень легко ломать — достаточно просто вырвать их из привычной среды и поместить в мир боли и страха, и почаще вытирать об них ноги.

Психологическая эволюция здесь поучительна — стремления снова применить свои штучки, отработанные на «шестерках» и продажных чиновниках, от угроз, ругани и попыток рукоприкладства к уговорам, лести, подкупу, и снова к угрозам. После этого обычно и происходит ломка. А до этого момента специалисту самое главное не показать ни взглядом, ни движением, нет, не страх, которого и так давно уже нет от надоевшей вереницы этих беззубых крыс, этих гнилых мухоморов, а — заинтересованность.

Недобропорядочный гражданин не должен догадываться, а тем более знать, что его мучителям от него что-то нужно. При этом необходимо создать такие условия, которые бы полностью изгнали из его души даже робкие подозрения о целенаправленности созданной ситуации. Ведь самое страшное — оказаться игрушкой могущественных сил, над которыми не властен и цели коих не ведаешь.

Нужного человека просто-напросто выводили за скобки жизни, которая не замечала отсутствия столь возомнившего о себе винтика, продолжала течь дальше, постреливая, взрывая, предавая, куда-то далеко, но по направлению к уже ясно слышимому водопаду всеобщего конца.

И как это ни парадоксально, самое сложное было внушить этому винтику, в общем-то, тривиальную и ясную, как божий день, мысль — из этой ситуации нет никакого выхода. Все. Тупик. Полная остановка. Этой мысли очень долго сопротивляются. Дня два-три, в зависимости от того, насколько туп человек. Умные понимают быстрее. Данный клиент был умником. Этакая новая генерация крыс-интеллектуалов, Жертва образовательных мутаций, завоевывающая место под Солнцем.

Павел Антонович выудил из кармана своего черного френча опасную бритву, ловко вытащил лезвие несколько секунд любовался ее серебристым сверканием в этой юдоли страха и безнадежности. Человек во все глаза смотрел на страшный предмет и судорожно сглатывал, пытаясь промочить слюной высохшее горло. Он догадывался, что сидящий перед ним человек не цирюльник. Не имея возможности двигаться и попытаться хоть как-то уклониться от медленно-медленно тянущегося к нему прямоугольного лезвия, пленник попытался заговорить, но из разрывающегося рта не вылетало ни звука. Только клокочущее шипение. Бритва уперлась в правую ключицу, поразмышляв, спустилась на два сантиметра пониже и погрузилось в кожу.

Максим впервые в этой своей жизни увидел, как может на глазах бледнеть лицо, еще мгновение назад отливающее синевой и чернотой подкожных гематом, но впечатления на него это не произвело. Было заметно, что человек оставил все попытки пошевелиться и даже дышать полной грудью, и только смотрел на бритву, торчащую из груди. С едва заметным усилием бритва стала погружаться еще глубже в тело, пока не уперлась во что-то очень твердое. Из раны не вытекло еще ни капли крови, и казалось, что Павел Антонович демонстрирует какой-то особый фокус, наподобие знахарей, проводящих полостные операции голыми руками без анестезии и крови.

Затем он также медленно стал тянуть бритву вниз к животу, привстав со стула, чтобы прилагать большие УСИЛИЯ к трудно поддающейся человеческой плоти. Лезвие с тихим хрустом взрезало кожу и мышцы, оставляя после себя чудовищную раскрытую рану, на Дне которой можно было разглядеть белесые островки ребер. Кровь так и не появилась, а человек медленно, но верно превращался в живой, пока еще, экспонат анатомического театра, где мертвые помогают живым.

Максим стряхнул с себя наваждение и вышел из комнаты в кухню. Вика все еще продолжала носить банки в уже окончательно забитую печь. Максим, прислонившись к косяку, понаблюдал за ее челночными полетами, затем отобрал у нее кочергу, переставил плитку на подоконник и одним движением, как заядлый гольфист, смел ею со стола грязную посуду. Банки, тарелки, ложки веером разлетелись по комнате, разбиваясь на крупные и мелкие осколки, выплевывая во все стороны комочки каши; произведя при этом такой шум, что в дверь выглянул обеспокоенный Паве Антонович.

— А, убрались, — одобрил он, — Вика, ты мне нужна, ты, Максим, отправляйся в магазин.

Вика стряхнула с себя перловку, подхватила компьютер и, не оглянувшись на Максима, исчезла вслед за Павлом Антоновичем. А Максим выбрался на улицу и выехал на поиски провизии. Не успев как следует разгореться, день шел к концу. Дождь не перестал, прошедшая гроза, очистив улицы от мелкого мусора, нанесла мусор крупный, и Максим несколько раз объезжал не к месту валяющиеся смятые в гармошку листы жести, завязанные узлом фонари, трупы захлебнувшихся собак и кошек, и даже один перевернувшийся танк.

Ближе к центру улицы оживали. Уцелевшие фонари хоть и кое-как, но все же освещали небольшие пятачки у своего основания, по тротуарам ходили вооруженные и безоружные люди, военные и милицейские патрули, на каждом шагу кого-то задерживающие, обыскивающие и отпускающие, приветливо распахивали свои решетки вечерние и ночные заведения, в них гремели музыка и выстрелы, большие потоки мо лодежи туда вливались, а оттуда, порой, выносили завернутые в простыни неподвижные тела. В воздухе барражировали вертолеты, ощетинившиеся многоствольными пулеметами и пакетами ракет, при этом летали они так низко, что чиркали лыжами по крышам домов, а до особо назойливых Максим мог бы дотронуться рукой, встав на крышу своей машины.

По широкому проспекту, втыкающемуся в пологий мост через неширокую реку с явственными радужными разводами на замусоренной глади от вытекшей из береговых хранилищ солярки и песчаным пляжем, усеянным погоревшими катерами и баржами, сновали потрепанные автомобили заводской, очень давнишней сборки, когда заводы еще выпускали такую продукцию, и более новые, переделанные из бронетранспортеров и танков, на гусеничном и колесном ходу, со следами войны на пятнистых шкурах.

На мосту с обоих сторон стоял круглосуточный армейский пост, досматривающий все без исключения машины, чтобы не допустить повторения попытки взорвать единственную связь с островным центром, когда на мост выкатили начиненный тротилом броневик. Взрыв тогда удалось предотвратить — террористы, по глупости, решили убить сразу двух зайцев — взорвать мост и спасти свои жизни, и поэтому, остановив машину посредине проезжей части, они бросились бежать, чем привлекли внимание патрульной «Черной акулы». Вертолетчик, не долго раздумывая, снес подозрительную машину ракетным залпом с полотна моста вместе с еще тремя подвернувшимися и ни в чем не повинными автомобилями. Каким-то чудом взрывчатка сдетонировала уже в воде, обрушив водяной смерч на берега реки и спасенный мост.

Досматривали тщательно, с использованием обученных собак, чьи носы чуяли не только взрывчатку и оружие, но и злой умысел, в головах, а узкие длинные морды с двумя рядами загнутых внутрь и острых, как иглы, зубов, рудиментарные глаза, огромные, как лопухи, стоячие уши, голая обжигающая кожа, крысиные хвосты и лапы, с кистями, напоминающими человеческие и оканчивающимися саблевидными когтями, устрашающе воздействовали на проверяемых, заставляя их замирать по стойке смирно и не шевелиться, пока солдаты в толстых кожаных перчатках и плащах до пят плетками не заставляли собак перейти к следующей машине. Поговаривали, что собаки соображают не хуже человека, а особые экземпляры с прооперированной глоткой даже умеют говорить.