Шах и мат - Хейзелвуд Эли - Страница 52

– Дать тебе фору?

– Два хода.

Я смеюсь. И тут же перестаю, когда он заводит руки за мою голову, как бы говоря, что пусть толком и не знает, что делает, но у него есть планы, фантазии, стратегии – богатый внутренний мир, который он был бы не прочь сейчас задействовать.

– Надеюсь, – произношу я серьезным тоном, – что тебе понравится не меньше, чем шахматы.

– Думаю, – говорит мне Нолан с легкой улыбкой на губах, – что мне уже нравится не меньше, чем шахматы.

Глава 22

Мы просыпаемся рано утром. В полусонном состоянии делаем разные приятные штуки, которые требуют рук и не требуют презерватива. У меня был только один, завалявшийся в рюкзаке с доисторических времен. У Нолана их вообще не было. Судя по всему, нам действительно удалось обмануть самих себя и убедить, что ничего подобного не произойдет. Я засыпаю у него на груди, в его объятиях, чувствуя, как его частое дыхание замедляется, а затем становится совсем размеренным, – он заснул и утягивает меня за собой.

Вибрация телефона Нолана на прикроватной тумбочке будит нас, когда солнце уже высоко. Широко зевая, он берет трубку.

– Да? – его голос слишком громкий. Или нет. Может, так кажется, потому что мы лежим переплетенные, как морской узел, кожа к коже, непонятно, где чьи ноги. Свободной рукой Нолан зарылся в мои волосы и удерживает меня у изгиба плеча. – Это потому что я спал. Ага. Да. Конечно. – Кажется, он не впечатлен. Голос Нолана – прекрасная, теплая версия того, как в три часа ночи он приказывал мне перестать ворочаться. – Э-э.

Я отстраняюсь, чтобы полюбоваться на его полуприкрытые, уставшие глаза и опухшие губы. Пахнет он просто фантастически. Я хочу забраться ему под кожу. Хочу оказаться у него между ног и существовать только тогда, когда расширяется его грудная клетка. Я…

– Конечно. Она здесь. Сейчас спрошу.

Нолан прижимает телефон к плечу. Я расширяю глаза.

– Что? – шепчу я. – Зачем ты сказал, что я здесь! Можно подумать, я…

Нолан растерянно смотрит на меня:

– Что ты здесь?

Я издаю стон и вновь прячусь у него на шее.

– Тут намечается одно благотворительное мероприятие. Кто-то хочет, чтобы мы сыграли вместе против… – Нолан снова прикладывает телефон к уху. – Так против кого мы будем играть?

До меня доносится оживленный женский голос.

– Кто-то из компьютерной индустрии, – сообщает мне Нолан и в очередной раз переключается на собеседника. – Что, это Билл Гейтс? Эль, он вообще не умеет играть в шахматы. Я не могу специально растягивать игру – да я за минуту… Понял. Я тебе перезвоню.

Он отбрасывает телефон и притягивает меня ближе, накрывая нас с головой одеялом.

Весь остальной мир перестает существовать.

– Кто такая Эль? – интересуюсь я.

– Мой менеджер. – Нолан заправляет мне выбившуюся прядь за ухо. – Что ей сказать?

– Когда будет это мероприятие?

– Не раньше весны.

– Почему компьютерная индустрия?

– Там куча народу дрочит на шахматы, судя по всему.

Удивительно, но это даже кажется логичным.

– Зачем тебе менеджер?

– У всех профессиональных игроков они есть. Тебе тоже понадобится.

Я не собираюсь играть профессионально, Нолан. И ты это знаешь.

– Рекомендуешь обратиться к Эль?

– Черта с два. Беги от нее, пока можешь.

Я смеюсь:

– Могу я… подумать? Про эту благотворительную игру.

– Конечно.

Мы замолкаем, близко прижавшись друг к другу и укутавшись мягким хлопком простыней.

«Неужели прошлая ночь была правдой? – вопрошаю я, чувствуя, будто застряла во сне. – Почувствовал ли ты то же, что и я?»

Затем Нолан бормочет:

– Доброе утро. – И запечатлевает поцелуй у меня на лбу.

Тогда мне начинает казаться, что я в безопасности, что все подозрительно хорошо, что все по-настоящему.

Нолан вообще не умеет делать лицо кирпичом. Он попросту неспособен лгать, хитрить или что-то скрывать. Хотя и не собирается.

Каждый раз, когда я отхожу от доски, чтобы налить себе стакан воды, Нолан следит за моими движениями с легкой улыбкой. Он целует меня у холодильника, в то время как трое гроссмейстеров обсуждают французскую защиту в пяти футах от нас. Он берет меня за руку и заставляет выйти из дома, чтобы прогуляться по снегу перед заходом солнца, будто внезапно заделался сторонником здорового образа жизни.

Как бы я хотела сказать, что мне все это не нравится, но я наслаждаюсь каждой секундой.

Нолан обладает притягательной, болезненно искренней уверенностью в себе. Прошлой ночью все прошло прекрасно – по-настоящему прекрасно, – но в то же время это был его первый раз, наш первый раз: беспорядочный и несовершенный, полный заданных на выдохе вопросов, проб и ошибок. Его руки смело исследовали мое тело, хотя в отдельные мгновения я могла почувствовать его неуверенность и неопытность. Другие парни утонули бы в своей хрупкой маскулинности, но Нолан кажется глубоко, по-настоящему счастливым.

Вспоминаю, какие звуки я издавала, как громко вздыхала… Думаю, он чувствовал, что все делает правильно.

– Не могу поверить, что он решил использовать гамбит Эванса[51] три года назад, – комментирует Нолан партию Коха, которую мы недавно разбирали. Его следы на снегу почти в два раза больше моих.

– Ну да, не самый лучший выбор, потому что Фэгард-Ворк в итоге размазал его по стенке.

– И все же. Я не видел, чтобы кто-то использовал Эванса с той недели, как сам научился играть.

Я улыбаюсь:

– Кстати, когда это случилось?

– Что именно? – Нолан посылает мне озадаченный взгляд.

– Когда ты научился играть в шахматы?

– Не помню. Больше чем уверен, что ответ есть в «Википедии».

– Наверняка. Но, в отличие от моей сестры, я отказываюсь читать, что там написано. Личные границы и все такое. – Я останавливаю Нолана, потянув за пальто.

Он отдал мне свои перчатки, потому что на улице дубак, а я забыла взять свои. В них мои руки выглядят особенно крошечными, и Нолан улыбается, заметив это.

– Но все еще любопытно, – признаюсь я.

– Мне было… пять? Но я не то чтобы много чего понимал в том возрасте. Думаю, осознанно я играл уже в шесть.

– Тебя учил дедушка?

– Типа того. В то время он обучал множество людей, и я просто… хотел быть в центре событий. Он был самым крутым из всех, кого я знал, так что я всеми силами пытался привлечь его внимание.

– А твои родители были против?

Нолан пожимает плечами:

– Мой отец – засранец. И даже если бы он им не был, шахматы не его стихия. Когда я был маленьким, то часами думал о пазлах, лего или прочих игрушках, пытался понять их смысл, анализировал и не знал почему. Отец думал, что со мной что-то не так. Пытался заставить меня заниматься всевозможными видами спорта. И у меня были успехи, потому что я был высоким и быстрым, но все это не было…

– Все это не было шахматами?

Он кивает.

Я думаю об отце. О том, что он, наоборот, постоянно подталкивал меня в сторону шахмат. О том, что если бы он был жив, то мы бы, скорее всего, общались не больше, чем Нолан с его отцом. Сильно разные пути, один итог.

– Ты ненавидишь своих родителей?

Нолан не удерживается от смешка:

– Не думаю. Я вообще о них не особенно много думаю. Давно не вспоминал. – Он сглатывает. – Почему-то от осознания этого еще больнее.

Я протягиваю руку и опускаю ее в карман его пальто. Нолан выдыхает белое облачко пара в вечерний воздух:

– Это не имело значения, когда дедушка был жив, потому что он был тем, кто понимал меня. В детстве он был такой же, как я. Когда мои родители развелись, они перестали думать о том, что должны заботиться обо мне. Мама снова вышла замуж. Отец женился. Когда его новая жена забеременела, всем стало легче. Обо мне вспоминали в последнюю очередь, и я мог неделями оставаться у дедушки. Мы были вдвоем. Только и делали, что играли.