Шах и мат - Хейзелвуд Эли - Страница 19

Чтобы скоротать время, рисую цветочки на карточке с протоколом, раздумывая над письмом, которое получила из школы Дарси. В ее классе у двух детей аллергия на орехи, поэтому сэндвичи с арахисовым маслом приносить больше нельзя. Взамен предлагают попробовать масло из семян подсолнечника, но я больше чем уверена: если Дарси оно не понравится, она тут же сообщит в Службу защиты детей, что я пытаюсь ее отравить.

– Мне так жаль, – произносит кто-то с британским акцентом. Высокий парень пытается уместиться на стул напротив меня. – В туалете была очередь, а я выпил три кружки кофе. «Голодные игры» нервно курят в сторонке по сравнению с тем, что происходит в мужском туалете во время шахматного турнира. Меня зовут Эмиль Карим, приятно познакомиться.

Я выпрямляюсь:

– Мэллори Гринлиф.

– Знаю. – У него открытая и теплая улыбка, зубы цвета слоновой кости контрастируют с чисто выбритой темной кожей. Он, очевидно, в курсе, что привлекателен не меньше какого-нибудь голливудского актера.

– Мы раньше встречались? – спрашиваю я.

– Не встречались, – снова его улыбка, ямочка на левой щеке становится глубже.

Что-то в нем кажется мне знакомым, но, что именно, я понимаю только спустя три хода.

Это парень из бассейна. Тот, что бежал. В красных плавках. Забрызгавший меня и Нолана Сойера, благодаря чему у меня появилась возможность ретироваться. Мне, наверное, нужно как следует подумать, прежде чем разглашать эту информацию, но Эмиль – слишком хороший игрок, чтобы позволить себе отвлекаться. У него осторожный, позиционный стиль[27] с вкраплениями неожиданных атак. Мне необходимо какое-то количество ходов, чтобы привыкнуть к его игре, и еще больше – чтобы продумать контратаку.

– Гринлиф, – говорит он с самоуничижительной улыбкой на губах, когда я съедаю его королеву, – будь добра, прояви немного милосердия.

Это первый игрок, который заговаривает со мной во время партии, и я понятия не имею, что ответить. Становится ясно, что шахматы разрушают мои социальные навыки.

– Ну-ну-ну, – голос соперника звучит почти довольно, когда я загоняю его в угол. – Теперь вижу, почему он не может перестать говорить о тебе, – бормочет он.

Или мне кажется – я толком не могу разобрать слова. Эмиль снова улыбается в своей приятной и располагающей манере.

Мне хочется подружиться с ним.

– Ты профессиональный игрок? – спрашиваю я.

– Не-а. У меня есть жизнь помимо шахмат.

Смеюсь:

– И чем ты занимаешься?

– Я учусь на последнем курсе в Нью-Йоркском университете. Экономика.

Озадаченно наклоняю голову: почему-то думала, что он младше.

– Мне девятнадцать. Пропустил несколько классов в школе, – добавляет он, будто прочитав мои мысли.

– Ты гроссмейстер?

– На данном этапе турнира каждый игрок здесь гроссмейстер. Кроме тебя, – замечает он без всякой злобы и с большой долей наслаждения. – Уверен, некоторые сегодня еще поплачут из-за тебя в мужском туалете.

– Они скорее попытаются взломать мою машину.

– Если они идиоты. Дай угадаю, ты познакомилась с Кохом?

Киваю.

– Забей. Он жалкий мелкий червяк, который не может пережить, что его стояк однажды засветился на национальном телевидении.

– О нет.

– О да. На вручении наград Монреальского турнира. Пубертат может быть жестоким, как и люди в интернете. Каждый считал своим долгом забацать какой-нибудь мем. А однажды он провел целый матч с Каспаровым◊ [28] с гигантской козявкой, которая торчала у него из носа. От такого уже не отмыться.

Я прикрываю рот рукой:

– Это его личная история становления как злодея.

– Быть вундеркиндом и расти на глазах журналистов не так-то просто: они порой беспощадны. В шестнадцать Кох решил попробовать отрастить козлиную бородку, и, конечно же, фото были везде. Никто не потрудился сказать ему, что он выглядел как собственный близнец – истощенный и с недостатком железа в крови.

Я не удерживаюсь от своего первого настоящего смешка с начала турнира. Или даже с того момента, как Истон уехала в колледж. Эмиль смотрит на меня с добродушным любопытством.

– Против тебя у него нет шансов, – загадочно произносит он.

Я прочищаю горло:

– Давно ты играешь?

– Уже вечность. Моя семья переехала в Штаты, когда я был еще маленьким, так что я учился у лучших. Но в отличие от всех этих людей, – он взглядом окидывает помещение, – шахматы мне нравятся в разумных пределах. Я лучше получу работу в финансовой сфере и время от времени буду участвовать в турнирах для собственного удовольствия. К тому же мой лучший друг – сильнейший игрок за последние несколько столетий. Я постоянно проигрываю ему свои коллекционные фигурки Человека-паука. Что заставляет переосмыслить приоритеты.

Я напрягаюсь:

– Что ты…

– Белые идут дальше, – прерывает нас судья. – Следующий раунд через десять минут.

Так не хочется завершать наш с Эмилем разговор, особенно когда я обнаруживаю Дефне на улице рядом с понурившимся, угрюмым, бурлящим от негодования Озом.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Мой свадебный организатор не может найти пионы. Как ты думаешь, что случилось? Конечно, я проиграл, – он свирепо смотрит в мою сторону. – Этот турнир – пустая трата времени.

Я чешу затылок. Хочу спросить Дефне, не осталось ли у нее еще «Твиззлерс», но, похоже, момент не совсем подходящий.

– Готова спорить, ты бился до последнего.

– Не смей утешать меня.

Я умолкаю и делаю шаг назад.

– Видела, что ты играла против Карима, – говорит Дефне. – Он превосходный игрок.

– Так и есть.

– Как все прошло?

Я тревожно оглядываюсь, пытаясь предугадать, насколько велик шанс, что Оз сейчас набросится на меня. Скорее всего, я смогу с ним справиться, но что, если у него в кармане серп? Он определенно похож на людей, которые носят с собой складные серпы.

– Мне очень повезло. Он был не в лучшей форме, так что…

– О боже, – Дефне вскакивает на ноги. – Ты победила?

– Уверена, все это просто…

Она обнимает меня за шею.

– Это невероятно, Мэл! Чего ты тогда здесь болтаешься?

– Это была просто игра. Я не…

– Ты вышла в четвертьфинал!

Подождите.

– Подождите.

Что?

– Что? Не может быть, чтобы мы дошли до четвертьфинала.

– Ты вообще смотрела на турнирную таблицу? – язвительным тоном интересуется Оз.

– Я… не знала, куда смотреть. Пыталась концентрироваться на партиях.

– Это как метать жемчуг перед свиньей, – бурчит Оз.

Я хмурюсь:

– Ты меня что, сейчас назвал свиньей?

Дефне заталкивает меня обратно в помещение, плача от счастья из-за моего рейтинга ФИДЕ. Я ожидаю, что она поведет меня в зал для соревнований, но в коридоре она резко сворачивает налево.

– Куда мы…

– Четвертьфинал пройдет здесь. – Она долго и внимательно на меня смотрит. – Ты не думала накраситься?

– Зачем мне краситься?

– О, это необязательно. Я не хотела, чтобы это прозвучало так, будто ты должна. – Дефне смущена. – Выглядишь потрясающе. Ты всегда хорошо выглядишь. К тому же наши тела – это всего лишь оболочка из мяса и костей, которая помогает нам пройти наш смертный путь. Нет необходимости прихорашиваться перед камерами…

– Перед камерами?

– Ну да. Съемка крупным планом, все дела. Пойдем, мы опаздываем.

Это помещение меньше и богаче оформлено, к тому же здесь много народу. Люди торопливо занимают места и возбужденно перешептываются, будто им вот-вот покажут новую часть «Форсажа». Перед зрителями на возвышении располагаются столы с четырьмя досками и обычными стульями. Дорогие часы и «Фиджи» для каждого участника. Эта вода стоит три бакса за бутылку. Они серьезно?

– Камеры снимают каждую пару игроков и их доску. Партии транслируются на экранах. И, – Дефне показывает в сторону, – вон там сидят комментаторы.