Прощание - Кивижер Паскаль - Страница 33

Тибо заметил ее безучастность и сменил тактику:

– Ты послужишь мне приманкой. А взамен я смягчу наказание, которое, к слову, может стать для тебя трагическим. Государственная измена – это серьезно.

Виктория думала быстро. Она видела в роли приманки три преимущества: во-первых, так она узнает, лжет король или нет. Во-вторых, если король сказал правду, тайная встреча выгоднее Жакару, чем лобовая атака, в которой у Тибо будет превосходство и в числе людей, и в вооружении; и сама она, если повезет, сможет подстроить какую-нибудь заминку, чтобы помочь своему любовнику выйти сухим. А в-третьих – и это главное – теперь она может торговаться.

– Я хочу помилования, не меньше.

Тибо мрачно рассмеялся, сам удивляясь своему смеху. Разумеется, этой же ночью он отпустит Викторию на волю в обмен на Сири. Но эти несколько часов она остается его пленницей, и он не будет дарить ей надежду.

– Помилования? Исключено.

– Тогда ничего не будет.

– Ты пропала, Виктория.

Он развернулся к двери. Видя, что ее последний шанс вот-вот покинет комнату, она резко сменила курс.

– Хорошо.

Тибо подошел снова.

– Хорошо, ваше величество, – поправил он.

– Хорошо, ваше величество, – повторила она безучастно.

– Нет-нет. «Хорошо, ваше величество», с чувством и почтительно.

– Хорошо, ваше величество.

Вид у нее был, будто ей скормили лимон.

Тибо высунулся в коридор, потребовав перо, чернила и бумагу. Бумага была обычная, а не вощеная, для голубиной почты, и Виктория поверила, что король правда знает, куда нужно доставить письмо.

– Я диктую, ты пишешь: «Король лично приведет меня сегодня в полночь на мыс Забвения. При нем будет один свидетель и холодное оружие. Приходи так же, таково условие».

– Дуэль? – воскликнула она, и глаза ее заблестели.

– Молчи. И пиши.

То, что вызов написан рукой Виктории, могло выглядеть малодушием со стороны Тибо, но если у Жакара есть сердце, то так он не уклонится.

– Я хочу, чтобы он был уверен, что письмо – от тебя. Настаивай. Прибавь, что нужно.

Она дописала: «Приходи, Жак, умоляю. В.»

– Жак? Ладно…

Он вырвал у нее из рук письмо и вышел, хлопнув дверью.

Письмо Жакару было сложено в несколько раз, чтобы уместиться в небольшую капсулу, которую прикрепили к лапке голубя. Голубевод откормил его, не жалея льняных семян и рыбьего жира, вымыл теплой водой с яблочным уксусом, высушил на солнышке. И отпустил голубя скрепя сердце. Чемпион исчез за пару взмахов крыльев; своей новой голубятни он достигнет в два счета.

Тибо закрылся в кабинете и запретил себя беспокоить. Ему тоже нужно было написать пару писем. Во-первых, он не мог дольше откладывать последний совет Блеза де Френеля. Страшный совет. И рука его дрожала не столько из-за незажившего запястья, сколько из-за того, с каким трудом он заставлял себя выразить мысль на бумаге. Клеман де Френель всегда называл его плохой почерк одной из множества загадок природы, но сейчас он был хуже, чем когда-либо.

Он рвал черновик за черновиком и скоро был вынужден попросить еще бумаги. Манфред принес новую стопку, заметив мимоходом, как множество бумажных комков расправляется на углях в камине. Внутри поднялось неодобрение: Бумага – дорогой товар, во времена экономии следовало бы взвешивать слова получше. Но поскольку сам он умел взвешивать слова, он промолчал.

Минул еще час.

Послание будет доверено капитану первого отплывающего в Бержерак корабля. Поскольку Фенелон и без того был втянут в войну на два фронта, с таким же успехом можно было запечатать его в бутылку и кинуть в море, но другого выхода у Тибо не было.

Теперь же ему предстояло составить второе письмо. И хотя было оно очень кратким, на него ушло в три раза больше времени и в четыре раза больше бумаги. Запечатав конверт, он в изнеможении убрал его подальше в стол.

Письмо было для Эмы.

25

Овид тоже чувствовал себя не в своей тарелке: по настойчивой просьбе Тибо на похоронах Блеза именно он должен был нести охрану. А значит, ему придется явиться на кладбище (и даже стоять у самой могилы). Всю ночь он мысленно проделывал один и тот же путь: по дорожке, через розарий, потом через парк с ланями и рощицу у церкви до каменной ограды, за которой лежат старые и новые покойники. Наутро лицо Овида казалось еще грубее обычного. Бенуа, производя смотр внешнего вида всей прислуги, посчитал его до того неприглядным, что разозлился.

– Нет, тебе решительно нельзя показываться рядом с королем!

– Да я бы и рад, Бенуа. Но король настаивает, чтобы с ним был кто-то из его матросов. Кроме меня некому.

– Что с тобой такое? Ты болен?

– Я… нет. Просто кладбищ я не люблю.

– Никто не любит кладбищ, дуралей.

– Да, но я их терпеть не могу!

Бенуа воздел глаза к небу. Деликатничать со стражником у него не было времени (да и душевных способностей).

– Ну? И что теперь? За ручку тебя, что ли, держать?

Овид простодушно поймал его на слове.

– Серьезно, Бенуа? Ты правда сделаешь это для меня?

– За ручку?!

– Ну, скажем, просто стоять рядом или прямо за спиной? Сможешь, а?

Бенуа колебался. Ему не нужны были лишние хлопоты, но паникующий стражник – не нужен и подавно.

– Ладно, – согласился он, снова воздевая глаза к небу, – теперь ступай, приведи мне Феликса. Держу пари, он одет как какаду. И ленты небось в свои бараньи патлы вплел. Строгий стиль его, видите ли, стесняет…

– Спасибо, Бенуа, ох, спасибо! – крикнул Овид, переполняясь благодарностью.

– Проваливай.

Блез де Френель был шутом для всех и мудрецом для многих. На его похороны собралась немалая толпа. Лисандр бросил в могилу мушки на форель, по одной для каждого времени года. Остальные бросили по горсти земли, даже Овид, который чувствовал за спиной Бенуа и смог пересилить страх; и даже Мадлен, недавно поправившаяся от гриппа, к великому сожалению Иларии. Тибо не мог отогнать мысль, что, возможно, в тесной череде могил за кладбищенской стеной следующая будет для него.