"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 1105

Девочка рывком села на постели. Масляная лампа выгорела. Снаружи доносился мягкий плеск волн о берег великого озера.

Вытянув перед собой руку, она потрогала ее — ладонь оказалась влажной. Не потому ли то дивное существо отпустило и выронило ее?

«Нет! — мысленно вскричала она, судорожно вытирая пальцы о рубашку. — Не бросай меня! Я высушу ее!»

— Вернись! — прошептала девочка.

Но единственным ответом были безмолвие комнаты и плеск воды.

Тогда она побежала в спальню родителей. Мать и отец крепко спали, спали в темноте — им не нужна была лампа.

— Мама! — воскликнула она, хватая мать за плечо и без разрешения забираясь в постель, под теплое одеяло. — Мама!

— Что… что такое? — спросонья невнятно пробормотала мать. — Мария?

— Мне приснился такой странный сон, — выпалила девочка. — Меня забрали, поставили на возвышение, потом подняли на небеса, я не знаю куда, знаю только, что это было не в нашем мире, кажется, там были ангелы или… я не знаю кто… — Она перевела дух. — Я думаю, меня… меня призвали. Призвали присоединиться к ним.

Девочка была напугана и совсем не уверена в том, что она так уж хочет присоединиться к непонятным существам.

Проснулся ее отец, он приподнялся в постели и уточнил:

— Что ты говоришь? Тебе приснился сон, да? Сон, что ты призвана?

— Натан… — Мать Марии потянулась к плечу мужа, желая успокоить его.

— Я не уверена… что призвана, — тихонько призналась Мария. — Но сон был такой, будто все взаправду, и там было много людей на возвышениях…

— Возвышения! — перебил ее отец. — Скверно! Язычники ставят на возвышения идолов!

— Идолов ставят на пьедесталы, — заупрямилась Мария, — а там все было не так. И возвышения другие, и люди, которых ставили туда, чтобы почтить, живые, не статуи…

— И ты решила, что тебя призвали? — спросил ее отец, — Почему?

— Они спросили, не присоединюсь ли я к ним. Кто-то из них спросил: «Ты пойдешь с нами?»

Даже пересказывая это, девочка слышала их нежные голоса.

— Ты должна знать, дочка, что в нашей земле более нет ни пророков, ни пророчеств. Со времен Малахии не было изречено ни единого пророческого слова, а он жил четыреста лет тому назад. Господь Бог более не говорит с нами устами пророков. Он говорит лишь через свой священный Закон[309]. И для нас этого вполне достаточно.

Однако Мария чувствовала, что соприкоснулась с иным лучезарным сиянием, с неземным теплом.

— Нет, отец, это было послание свыше. Они звали меня, это же ясно! — Девочка старалась говорить тихо и почтительно, хотя вся дрожала от возбуждения.

— Дорогая дочка, не впадай в заблуждение. Это был всего лишь сон, навеянный нашими приготовлениями к паломничеству в Иерусалим. Сама подумай, отчего Господу призывать именно тебя? Возвращайся-ка лучше в свою постель и ложись спать.

Мария прижалась к матери, но та отстранила ее со словами:

— Делай, как велит отец.

Девочка вернулась в свою комнату, однако великолепие сна все еще обволакивало ее сознание. Это было видение, самое настоящее видение. Она знала это точно.

А раз видение настоящее, тогда ее отец ошибается.

В ранний утренний час, перед самым наступлением рассвета все семейство уже собралось в путь. Им предстояло совершить паломничество в Иерусалим на Шавуот.[310] Мария пребывала в радостном возбуждении, передавшемся ей от взрослых: все они с нетерпением предвкушали саму поездку, не говоря уж о том, что каждому иудею надлежало стремиться в Иерусалим по Закону. Семилетнюю девочку, до сих пор ни разу не покидавшую родную Магдалу. более всего манило именно путешествие, сулившее множество неожиданных впечатлений и даже приключений. Отец говорил, что они отправятся в Иерусалим коротким путем, через Самарию. Благодаря этому на дорогу у них уйдет три дня вместо четырех, но зато их могут подстерегать опасности. Поговаривали, что направлявшиеся в Иерусалим паломники порой подвергались нападениям.

Я слышал, — добавил отец, качая головой, — будто у самаритян до сих пор сохранились идолы. Конечно, они не стоят, как раньше, по обочинам дорог, но…

— Какие идолы? — оживилась Мария. — В жизни не видела идола!

— Молись, чтобы ты никогда его не увидела!

— Но как я узнаю, что это идол, если я его никогда не видела?

— Узнаешь! — отрезал отец. — И ты должна остерегаться их!

— Но…

— Довольно!

Мария, разумеется, запомнила этот разговор, хотя сегодня впечатление от сна, столь яркого и правдоподобного, затмевало для нее все остальное.

Занимавшаяся последними приготовлениями мать Марии, Зебида, неожиданно бросила отмерять зерно в дорожные мешки и наклонилась к дочери. Но заговорила она вовсе не про сон.

— Послушай, дочка в этом паломничестве примет участие много всякого народу, но тебе не следует водиться с кем попало. Только с теми людьми из благочестивых семей, на которых тебе укажут. Есть люди, и таких немало, для которых и паломничество, и даже посещение храма — не более чем развлечение. Нам пристало иметь дело только с теми, кто по-настоящему чтит Закон. Поняла?

Миловидное лицо Зебиды приобрело суровое выражение.

— Конечно, мамочка.

— Мы, как и подобает иудеям, ревностно соблюдаем Закон, — продолжала мать, — Что же до остальных… грешников, то пусть они сами о себе позаботятся. Мы не обязаны спасать их от скверны и уж тем более не желаем запачкаться сами, смешиваясь с ними.

— Это все равно как смешивать молоко и мясо? — спросила Мария.

Она знала, что это категорически запрещено: мясные и молочные продукты предписывается употреблять раздельно.

— Именно так, — подтвердила мать. — И даже хуже, потому что оскверненные продукты можно выбросить, но если ты запятнан грехом, он остается с тобой, лишь усугубляя порчу.

Шесть семей, ведя в поводу навьюченных осликов, встретились на дороге возле Магдалы, чтобы, объединившись с другими группами паломников из ближних городков, общим караваном двинуться в Иерусалим. Марии предстояло путешествовать верхом на осле, самая юная среди паломников в караване была еще слишком мала, чтобы проделать столь долгий путь пешком. Правда, в душе она надеялась, что за время путешествия подрастет и окрепнет: и на обратном пути сможет идти как все.

Начался сухой сезон, и раскаленное солнце над Галилейским морем, поднявшееся из-за гор, обжигало лицо Марии. Горы, маячившие на востоке за озером и имевшие на рассвете цвет созревающего винограда, теперь представали в своем истинном облике пыльных камней. Голые утесы выглядели зловеще, хотя, возможно, для девочки это впечатление было связано с тем, что они высились на земле аммонитян, древних врагов Израиля.

Что же такого гадкого натворили эти аммонитяне? Да, у царя Давида были с ними раздоры, но с кем у него их тогда не было? Ах да, они поклонялись злому богу… как же его звали? Мария поначалу не могла вспомнить его имя. Он заставлял аммонитян приносить ему в жертву своих детей, бросая их в пламя. Мо… Мод… Молох. Да, так его звали.

Девочка прищурилась, глядя из-под ладошки вдаль, за озеро, но отсюда, конечно, никаких святилищ Молоха не увидела.

Поежившись, несмотря на жару, она строго-настрого запретила себе думать о гадком Молохе, и поблескивавшее в лучах солнца озеро, похоже, одобряло ее решение. Оно казалось слишком красивым, чтобы осквернять его голубые воды воспоминаниями о кровожадном божестве. По глубокому убеждению Марии, это вообще было самое красивое место во всем Израиле. Что бы там ни толковали о красотах Иерусалима, разве может какое-то другое место в мире сравниться прелестью с этим овалом нежно-голубой воды, убаюканным в ладонях окружающих гор?

На водной глади в великом множестве покачивались рыбачьи суденышки. Их владельцы ловили рыбу, которой славилась Магдала, родной городок Марии. Здесь рыбу разделывали, солили, сушили и отсюда ее развозили по всему миру. Рыбу из Магдалы подавали даже на столах Дамаска и Александрии. И в доме Марии тоже, поскольку ее отец Натан занимался переработкой улова и владел складами рыбной продукции, торговлей же занимался старший брат девочки Самуил. Самуила, правда, чаще называли греческим именем Сильван, ведь как торговцу ему приходилось иметь дело не только с местными жителями, но и с широким кругом иноплеменных покупателей. Прихожую дома Натана украшала большая мозаика с изображением рыбачьего судна, указывавшая на источник семейного благосостояния, и всякий раз, когда домочадцы проходили мимо нее, они возносили благодарность Богу за изобилие рыбы, на котором зиждилось их благополучие.