"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 1027

— И все же подчас именно новичок свежим взглядом замечает то, чего не видит старожил.

— Ну что ж…

Я ожидала, что Геланор начнет перечислять троянцев одного за другим, разбирать вероятность того, что он преступник, вскрывать возможные мотивы. Вместо этого он сказал:

— Я думаю, в городе есть вражеские лазутчики. Не исключаю, что это троянцы, чем-то недовольные и перешедшие на сторону врага, но считаю это маловероятным.

— Лазутчики! — выдохнул Парис.

— Я полагаю, это греки, но они мастерски меняют облик, — продолжал Геланор. — Конечно, лучше подкупить троянца. Тогда не нужно придумывать, как человек оказался в городе, беспокоиться из-за выговора, из-за того, что он выдаст себя, совершив какую-то оплошность. Но такого человека трудно найти, если не имеешь возможности свободно передвигаться по городу и общаться с его жителями. Чужеземцы подолгу общаются с троянцами только во время ярмарки, а она давно закончилась.

— Неужели можно, не будучи троянцем, притвориться им так убедительно, что другие троянцы поверят? — спросила я.

Про себя я знала, что у меня другой выговор, я употребляю много непонятных троянцам слов, и вообще есть множество признаков, по которым можно сразу определить, что я не троянка.

— Можно, уж поверь мне, — ответил Геланор. — Притворством эти люди зарабатывают свой хлеб, как крестьянин пахотой, а кузнец ковкой. Они могут изобразить любого человека, даже не существующего.

— Но как им удается притворяться постоянно? — удивился Парис. — Дети играют в такие игры, но им в тот же день надоедает.

Геланор улыбнулся. Его улыбка одновременно и успокаивала, и отстраняла.

— Им приходится поверить в выбранный образ. Они принимают его полностью, а прежнее «я» стирается.

— Вижу лицо, — вдруг сказала Эвадна. — Лицо молодого человека.

Она вздохнула и прибавила:

— А больше ничего не вижу.

Мы расспрашивали свидетелей визита о Менелае и Одиссее — что они говорили, как смотрели? Зал совета был набит битком, люди толпились вдоль стен. Менелай произвел на всех благоприятное впечатление: смотрел прямо, открыто, говорил спокойно, убедительно. Его требования были разумны. Он сказал, что Парис нарушил самый главный закон, закон гостеприимства: переступил порог дома под видом друга и украл жену хозяина, когда тот уехал. Теперь есть два пути: путь правды и путь обиды. Правда требует возвращения беззаконно похищенного, неужели троянцы выберут путь обиды? Он уверен, что меня увезли против моей воли, совершив насилие.

— Нет, нет! — воскликнула я.

— Разве могут греки думать иначе? — ответил наш собеседник, молодой член совета. — Их гордость требует придерживаться такого мнения. Менелай также сказал, что кроме жены Парис украл много золота.

— Это ложь! — крикнул Парис. — Я ничего не брал. А Елена взяла только то, что принадлежит ей как царице Спарты. Мы все готовы вернуть!

Менелай — и вдруг лжет! Наверное, это Одиссей подучил его, чтобы упрочить их позицию.

— Клянусь перед всеми богами, что это ложь, — сказала я.

И, сказав эти слова, я горько пожалела, что те, для чьих ушей они предназначены, уже далеко. Наш враг все предвидел. Сказанные в присутствии послов, мои слова могли бы поправить дело. А теперь они их не услышат.

— Очень жаль, что ты не могла дать эту клятву на совете, — тихо сказал наш собеседник. — После того как Менелай закончил речь, слово взял Одиссей. Я не встречал более талантливого оратора. Он начал тихо, вяло, вперив взор в землю. Ну, подумали мы, этот похуже будет! Смущен, бедняга. Видно, первый раз говорит в собрании. Но Одиссей мало-помалу воодушевился, повысил голос и стал говорить о том же, о чем и Менелай, но как! И сравнения, и примеры, и наставления, и заклинания. Голос будто раскаты грома! Слова словно снежная буря в зимний день! Он говорил о бесчестном поступке Париса. Он говорил о том, как тоскует Менелай по любимой жене. Он говорил о том, что троянцы ее удерживают силой и обманом. Он предупреждал, что наше злодеяние не останется безнаказанным. Приам самым решительным образом заявил, что греки ошибаются, Парис не стал бы увозить Елену без ее согласия, ведь у него был всего один корабль, а не целый флот. Одиссей поднял подбородок и сказал: «Тогда встретимся с оружием в руках на Троянской равнине». Затем он добавил, что Агамемнон, предводитель греков, требует не только вернуть Елену и увезенное золото. Он настаивает, чтобы троянцы заплатили золотом за те издержки, которые греки понесли, предприняв столь дальний поход. Иначе греки сотрут Трою с лица земли…

— Тут в зале поднялся гвалт, — перебил Геланор. — Боюсь, греки подумали о троянцах как о варварах, которым неведомы человеческие нормы поведения — раз они даже чужих жен похищают.

— А кто устроил шум? — спросил Парис.

— Не знаю. Крики доносились из задних рядов, — ответил молодой член совета.

— Значит, злоумышленник не один, их несколько, — подытожил Геланор. — Они напоили Париса, заперли Елену, проникли в зал совета. Будем их искать.

Подозрительное затишье установилось в Трое после переполоха, связанного с визитом послов. Как будто эти два грека были богами или посланцами неведомого мира, чье существование, к великому изумлению троянцев, получило полное подтверждение.

Я была потрясена. Менелай был здесь, проходил по этим улицам. Но жизнь моя разделилась на две части — так мне думалось. Разве могут сложиться вместе эти части? Я не представляла, какие чувства испытала бы, снова взглянув в лицо Менелая.

Не без боязни группа женщин собралась за город стирать белье. Они пошли в сопровождении вооруженной охраны. Несколько женщин из царской семьи присоединились к ним — не затем, чтобы стирать, а чтобы вымочить тканые картины. Во дворце усердно ткали, и теперь гора изделий дожидалась обработки, для которой требовались корыта. Моя собственная картина совсем не продвигалась. Я хотела рассказать историю, исполненную значения, но старые легенды потеряли свою притягательность, и я ни к чему не могла приступить. Возможно, если я посмотрю на чужие работы, это мне поможет.

Утро было ясное, и день обещал быть жарким — первый жаркий день за все лето. Мы вышли через Дарданские ворота. Тканые картины, свернутые в рулоны, и грязное белье, сложенное в кучи, везли на телегах. Женщины шагали подле них, смеясь и болтая. Мальчики, охочие до шалостей, оставили лошадей и прыгали в телеги, перескакивая из одной в другую. С полей дул нежный, насыщенный ароматами ветер.

Вдруг один из мальчиков, который вскочил на самую высокую кучу белья, заорал:

— Смотрите! Смотрите!

Он показывал в сторону моря, которое открывалось с того места.

— Что там? — спросил охранник.

— А ты не видишь? Что-то чернеет!

Охранник приказал всем остановиться и, ругаясь, вскарабкался на соседнюю телегу. Он прикрыл глаза ладонью, прищурился и замолчал на несколько долгих минут, а потом закричал:

— Корабли! Корабли! Возвращаемся в город!

Большие телеги с трудом развернули и направили обратно к городским воротам. Горы белья и рулоны тканей покачивались на ходу.

— Крепко-накрепко закрыть ворота! — приказали охранники после того, как последняя телега проехала в город.

Мы, женщины, с плотно сжатыми губами поспешили к северным укреплениям, чтобы посмотреть, что происходит. Подойдя, мы обнаружили, что народ выстроился в шесть рядов и пристально вглядывается в морскую даль. Мы протиснулись сквозь толпу к своим мужчинам, встали рядом и стали смотреть в том же направлении.

Вырастая из-за горизонта и покрывая море, словно паутина, на нас надвигалась армада кораблей. Кораблям не было числа, как алчным мухам, которые, жужжа и толкаясь, слетаются на пролитое сладкое вино.

— Сколько их? — спросила Андромаха, не успев отдышаться после усилий, с которыми мы пробирались сквозь толпу.

— Сотни, — ответил Гектор, мрачно глядя перед собой. — Только что прибыли гонцы со сторожевых постов. Они говорят, там не одна сотня кораблей.