Фантазии (СИ) - Суржиков Роман Евгеньевич - Страница 17

— Это не твое. Работай чем можешь: кулаками, грудью, бедрами — но не пером.

Салли могла бы насладиться разгромом обидчицы, если б так напряженно не думала над сочинением. «Леди гнила, рыцарь пришел спасти». Что дальше?.. Пусть будет так: «Он сакрушил стражников мечом и арболетом. Выбил двери тимницы и вызвалил леди». Хорошо, записала. Но это совсем чуть, горгулья не наестся. Так, надо понять: отчего она гнила? Наверное, какая-то хворь. Вот — гнойная болезнь! Стоп, а такая бывает? Неважно, это ж сказка, пущай будет! «Леди мучилась от гнойной болезни. Рыцарь отнес ее на руках к себе домой, уложил на пастель и нежно облобзы…» Боги святые, вот же словечко! «Нежно пацыловал в уста. Патом он побежал искать лекаря…»

Горгулья поочередно расправлялась с учениками. Милдред и Мартин получили свое. Милдред зарюмсала, горгулья пристыдила:

— Дура ты. Что б я ни сказала — это слез не стоит. Заплакать на людях — худший стыд, чем написать дрянной текст.

Милдред совсем раскисла и убежала во двор. Вышла Эмма, гордо зачитала свое сочинение. Там шло про графа и графиню, кто-то из них был рода Агаты.

— Ты хоть что-нибудь знаешь про Светлую Агату, чтобы писать такое? Думаешь, самая умная? Что ты о себе вообразила, хочу узнать?!

— Да, миссис Гейл, — ответила Эмма, — я думаю, что самая умная в этом классе. И еще самая красивая.

Горгулья грохнула тростью по столешнице:

— Еще раз сравнишь себя с Агатой — я тебе руки отобью!

— Простите, миссис…

Эмма сжалась и поковыляла на место. Горгулья чуточку смягчилась:

— Вернись, возьми листок. Можешь исправить, если хочешь.

Салли строчила: «Лекарь сказал рыцарю вот што. Гнойную хворь так просто не вылечишь. Но есть одно чудище в водах смерти, если ему оторвать клык истиреть в парашок и посыпать язвы, то хворь прайдет. Рыцарь пустился в плаванье на каровел… коравел… на шхуне. Он дастиг водов смерти и нашел чудище и атрубил…»

— Читай, сасквайр.

Здоровяк Руперт под взглядом горгульи на фут убавил росту. Тихо, но твердо прочел:

— Злодей взял красивую леди в плен. Рыцарь прискакал на коне, чтобы спасти. А еще у него был сасквайр. Они сшиблись, злодей убил рыцаря. Но потом сасквайр победил злодея и полюбил леди. Все, миссис Гейл, больше нету.

Горгулья помедлила, теребя трость, будто думала, как лучше унизить здоровяка.

— Сам скажи: ты хорошо написал?

— Не знаю, миссис Гейл…

— Дубина! Повторяю вопрос: ты написал хорошо?!

Он собрал волю в кулак:

— Так точно, миссис Гейл.

— Почему хорошо?

— Злодея убили. Сасквайр сделал подвиг. Его посвятят в рыцари. Хорошо.

Горгулья состроила нечто, похожее на улыбку. Ее верхняя губа была рассечена, в изломе рта виднелась щербатая дыра.

— Ступай на место, сасквайр Руперт. Что-то ты сможешь.

Он зашагал, надуваясь от гордости. Никто другой не заслужил ничего, более похожего на похвалу.

— Салли, теперь твое.

Она удивилась: уже? Мой листок был внизу, отчего же так быстро?

Но размышлять не приходилось, Салли вышла к доске, взяла бумагу из рук миссис Гейл. Горгулья носила черные перчатки.

— Ты написала очень много. Почему?

— Она тут до вечера торчала, гы-гы-гы! — заржал Руперт, окрыленный похвалой. Горгулья жестко рубанула:

— Знай свое место! Я с ней говорю.

Салли затрепетала. От нее ожидался ответ — но какой? Что сказать, чтобы не в грязь лицом?

— Я написала много, потому…

— Почему?

— У меня хорошая фантазия, миссис Гейл…

— Громче, не мямли!

— У меня хорошая фантазия!

— Уверена в этом?

Салли помнила, что сказал Руперт: «Так точно, миссис». Его похвалили, вывод ясен: надо быть уверенной в себе. Но он же чурбан с пустой головой! Он уверен потому, что не имеет мозгов! А я не могу так, откуда мне знать точно…

— Не знаю, миссис Гейл…

Горгулья скривила уродливые губы:

— Ты трусиха, Салли?

Вот в этом она была уверена. Так точно, трусиха, абсолютная правда. Но слишком стыдно сказать.

— Не знаю, миссис Гейл…

— Зато я знаю. Мне жаль тебя… Ладно, читай.

И тут у Салли поплыло перед глазами, а к горлу подкатил комок. Вчера она думала… планировала… собиралась… Боги, как же нелепо! Что она только вообразила — что сможет при всех прочесть свое признание? И никто не засмеет, не покрутит пальцем у виска, горгулья не втопчет ее чувства в грязь?! Салли сглотнула, облизала губы, утерла нос рукавом… Попыталась начать, выдавила первое слово…

Задохнулась и вернула листок училке.

— Я не могу…

— Громче!

— Я не могу, миссис Гейл.

— Значит, ты написала дерьмо.

Она залилась слезами.

— Это неправда! Я хорошо придумала!..

— Может быть, — сказала горгулья, — я-то не знаю. Раз ты сама побоялась читать, значит, сказка — дрянь.

Скомкала лист и швырнула в урну. Бедная Салли проковыляла к себе.

Горгулья вызвала Эмму:

— Ты исправила, что хотела?

— Да, миссис Гейл. Поменяла Агату на Людмилу.

— Зачем?

— Вы же сказали…

— Я сказала: измени что хочешь. Ты хочешь писать про людмиловцев?

— Нет, миссис Гейл, про агатовцев…

Горгулья тяжело вздохнула:

— Какая безнадега!.. Ладно, плевать. Признаю свое поражение. Начинаем новую тему: причастный оборот.

Опираясь на трость, она подошла к доске. Брезгливо взяла мел черными бархатными пальцами, стала писать примеры.

Пол Иголка повернулся к Салли и протянул руку через проход:

— Не унывай, пожалуйста. Ты точно хорошо написала, просто горгулья — она такая…

Все запело в душе девушки. Прекрасный голос, светлые ясные глаза…

— Пол, у тебя все хорошо, ты выздоровел?

— Так я и не болел! Просто…

Бах — трость горгульи ударила в пол. Они утихли и стали молча смотреть друг на друга. Душа Салли переполнилась теплом. Все вылетело из головы: строки сочинения, жалость к себе самой, обида на училку. Ни один чертов пример частного оборота, или как он там зовется, Салли не переписала в тетрадь. Остаток урока она только смотрела на Пола, а под конец даже рискнула коснуться его пальцев.

Была суббота — короткий день. Горгулья отпустила всех еще до полудня, веселые дети помчали по домам.

— Хочешь, проведу тебя? — спросил Пол. — Ну, два квартала, пока нам по пути…

— Угу! Угу!..

Счастливей девушки, чем Салли в этот миг, не нашлось бы в целом городе.

Она ушла вместе с Полом Иголкой, размышляя над единственным вопросом: можно ли держать его за руку? То есть, он же меня провожает — значит, можно. Но это так дерзко и откровенно! Не лучше ли заложить руку за спину?..

А на парте Салли, всеми забытый, остался листок из тетради. «Леди гнила в темнице» — так начинался текст, а оканчивался другим почерком: «нашел чудище и атрубил клык».

Чего не любила Салли, так это воскресений. Как честный человек, отец считал долгом посещать церковь. Но служба-то начиналась при утренней песне, а он не всегда просыпался даже к дневной. Каждое воскресенье Салли приходилось будить отца, с великим трудом вытаскивать из постели, приводить в угодный богам вид и выпихивать из дома. Он же все это время либо бранился, либо жаловался на боли и обещал помереть. Только на подходе к церкви папенька совсем пробуждался и начинал учтиво кланяться знакомым горожанам. В течение службы Салли могла отдохнуть, но потом наступали новые труды.

В городе жила дюжина ветеранов, знакомых с отцом. Не все они были обласканы женской заботой. У одного жена криворукая, у второго слепая, третий свою прогнал со зла, четвертый вовсе ходил бобылем. Салли подрабатывала, починяя для них одежду. После богослужения отец собирал заказы:

— Что у тебя, Фрэнк? Все рваное в мешочек собрал — благодарствую. Салли, прими у Фрэнка… Джонни, брат, да у тебя на спине дыра! Снимай, снимай, дочура исправит… Барни, ты принес? Ах, неловко с портками в церковь? Это да, брат, не по-божески. Салли, зайди к нему домой, возьми штаны…