Столпы Земли - Фоллетт Кен - Страница 269

В зале стояла мертвая тишина. Первым ее нарушил Филип:

– Откуда тебе это известно?

– Я была единственным другом Джеку Шербуру. От него у меня родился сын, Джек Джексон, мастер-строитель этого собора.

От рева голосов, казалось, дрогнули стены.

Уолеран и Питер одновременно пытались что-то говорить, но их голоса тонули во всеобщем гуле, поднятом священниками. Они, конечно же, жаждали зрелища, подумал Филип, но такого вряд ли ожидали.

Постепенно голос Питера стал долетать до остальных:

– Зачем было трем законопослушным гражданам клеветать на невинного незнакомца?

– Из-за денег, – ответила Эллен. – Уолеран Бигод стал архидиаконом. Перси получил имение Хамлей и еще несколько деревень. Я не знаю только, что выиграл приор Джеймс.

– Я могу ответить, – донесся откуда-то новый голос.

Филип, ошеломленный, посмотрел по сторонам: голос принадлежал Ремигиусу. Старику было уже далеко за семьдесят, он был совсем седой и при разговоре теперь часто лишь несвязно бормотал что-то. Но в эту минуту, когда он встал, опираясь на клюку, его глаза блестели, а на лице застыла тревога. Он редко говорил, с тех пор как вновь вернулся в монастырь после своего падения, и жил тихо и смиренно. Филип с нетерпением ждал, что же последует дальше. На чью сторону встанет Ремигиус? Неужели воспользуется последней возможностью нанести своему давнему обидчику Филипу удар в спину?

– Я могу ответить, что получил в награду приор Джеймс, – сказал Ремигиус. – Монастырю отошли деревни Нортуорлд, Саутуорлд и Хандредэйкр плюс лес в Олдине.

Филип был потрясен. Могло ли быть такое, чтобы старый приор дал ложные показания только из-за того, чтобы получить в свое владение несколько деревень?

– Приор Джеймс всегда был плохим управляющим, – продолжал Ремигиус. – Монастырь был в большой нужде, и приор подумал, что дополнительный доход поможет нам выкрутиться. – Старик помолчал и резким тоном сказал: – Ничего хорошего из этого не вышло, скорее, наоборот. Доходы наши немного увеличились, но приор Джеймс так и не смог вернуть себе самоуважение.

Слушая Ремигиуса, Филип вспомнил, каким сгорбившимся, словно побитым, выглядел последние годы старый приор, и он наконец понял причину.

– По чести говоря, – сказал Ремигиус, – Джеймс сам не лжесвидетельствовал. Он только показал под присягой, что чаша та принадлежала монастырю. Но ему было известно, что Джек Шербур невиновен, и все же он промолчал. И жалел об этом до конца дней своих.

Еще бы, подумал Филип; большего греха для монаха не было. Свидетельство Ремигиуса подтверждало рассказ Эллен и обвиняло Уолерана.

Но старый монах еще не закончил.

– Мало кто из присутствующих здесь сегодня помнит, каким был монастырь сорок лет назад: захудалый, без гроша в казне, полуразвалившийся, порядка – никакого. И все потому, что чувство вины довлело над приором. Перед своей смертью он исповедовался мне в своем грехе. Я хотел... – Ремигиус умолк. Все собравшиеся напряженно ждали. Старик глубоко вздохнул и подвел черту: – Я хотел занять его место и попытаться восстановить нанесенный монастырю урон. Но Господь выбрал для этого другого человека. – Он снова помедлил, на лице были видны явные следы тяжелой внутренней борьбы, и закончил: – Я хочу сказать: Господь выбрал лучшего. – И почти упал на скамью.

Филип был изумлен, ошеломлен и вместе с тем благодарен Ремигиусу. Два его давних врага сегодня спасли Филипа. Когда наконец раскрылись старые тайны, он вдруг почувствовал, что все время смотрел на жизнь словно одним глазом. Епископ Уолеран разрывался от ярости. С тех самых дней прошли долгие годы, и он, похоже, чувствовал себя неуязвимым. Сейчас он что-то шептал на ухо Питеру, а вокруг бушевало людское море.

Питер вскочил со своего места и крикнул:

– Тишина! – Все затихли. – Заседание суда объявляю закрытым!

– Подождите! – Это был Джек Джексон. – Так не полагается! Я хочу знать почему.

Не обращая внимания на Джека, Питер прошел к двери, Уолеран двинулся за ним.

Джек догнал их.

– Зачем ты сделал это?! – крикнул он епископу. – Ты солгал под присягой, а человек погиб. Ты что же, хочешь уйти отсюда без ответа?

Уолеран смотрел прямо перед собой, бледный от страха, губы крепко сжаты, на лице едва скрываемая ярость. Когда он уже проходил в дверь, Джек бросил ему вдогонку:

– Ответь мне, ты, лживый, продажный, бессловесный трус! Зачем ты убил моего отца?

Уолеран вышел из церкви, и дверь за ним с шумом закрылась.

Глава 18

I

Письмо от короля Генриха пришло, когда монахи были на собрании капитула.

Джек выстроил для него новое здание, которое вмещало сто пятьдесят монахов – небывалое количество для одного монастыря во всей Англии. Само здание было круглым, с каменным сводом, ярусы ступенек, на которых сидели монахи, располагались полукругом. На самом верху, вдоль стен, были места для монастырских чиновников, а Филип и Джонатан восседали на резных каменных тронах напротив входа. Молодой монах читал седьмую главу из правил святого Бенедикта: "шестая степень покорности достигается, когда монах смиряется со всем, что есть презренного и подлого... " Филип вдруг подумал, что не знает имени этого монаха: неужели я совсем состарился или монастырь стал слишком большим? «Седьмая степень покорности достигается, когда человек не просто на словах признает, что он есть самое низкое и ничтожное существо в сравнении с другими, но и всем сердцем верит в это». Филип знал, что сам он еще не достиг этой стадии. В свои шестьдесят два года он многого добился, и добился исключительно благодаря своему мужеству, решимости и уму; но он все время вынужден был напоминать себе: главной причиной его успеха было то, что он с радостью принимал Божью помощь, без которой все его усилия ничего бы не стоили.

Джонатан, сидевший рядом с ним, казалось, не находил себе места и все время ерзал в кресле. Добродетели послушания и покорности давались ему еще труднее, чем Филипу. Самонадеянность и заносчивость всегда были пороками хороших правителей. Джонатан уже давно был готов принять на себя все дела по управлению монастырем, и он с нетерпением ждал своего часа. От Алины узнал многое о новых методах возделывания земли и очень спешил испробовать их: пахать на лошадях, засеять ранние горох и ячмень на части земель еще с осени. Точно как я тридцать пять лет назад задумал растить овец на шерсть, думал Филип.

Он чувствовал, что пора уступить место приора Джонатану, а самому посвятить остаток дней молитвам и раздумьям. Как часто ему приходилось давать советы другим! Но сейчас, когда он был уже достаточно стар, чтобы наконец отойти от дел, такой исход пугал его. Тело его было еще упругим, как звонкий колокол, а ум быстр и ясен, как никогда прежде. Жизнь в молитвах и раздумьях довела бы его до сумасшествия.

И все же Джонатан не станет ждать вечность. Бог наградил его способностями управлять главным монастырем всей Южной Англии, и он не собирался растрачивать этот Божий дар. За эти годы он объехал множество аббатств и везде произвел хорошее впечатление. Однажды, когда умрет какой-нибудь аббат, монахи могут попросить его принять участие в выборах, и Филипу будет трудно отказать ему в разрешении.

Молодой монах, имени которого приор так и не вспомнил, как раз заканчивал очередную главу, когда раздался стук в дверь и вошел привратник. Брат Стивен, монастырский ревизор, сердито посмотрел на него: запрещалось тревожить монахов во время собрания капитула. Стивен отвечал за порядок и дисциплину и всегда строго придерживался правил.

Привратник довольно громким шепотом объявил:

– Прибыл посланник от короля!

Филип обратился к Джонатану:

– Займись этим, будь добр.

Посланник настаивал на том, чтобы письмо принял кто-то из первых лиц монастыря. Джонатан вышел. Монахи чуть слышно перешептывались. Филип твердо сказал:

– Мы продолжим поминальной книгой.