Столпы Земли - Фоллетт Кен - Страница 194

Она вместе со всеми пошла в церковь Святого Мартена и там увидела строителей; они, судя по всему, делали большой ремонт. Алина сразу же определила, что тот маленький ворчливый мужичок с лысеющей головой и есть мастер. Она подошла к нему и спросила, нет ли среди его каменщиков англичанина.

– Никогда не беру англичан, – оборвал он ее на полуслове, – каменщики из них никудышные.

– Этот каменщик оченьхороший, – сказала она. – К тому же он хорошо говорит по-французски, и вы можете не знать, что он из Англии. У него такие рыжие волосы...

– Нет, никогда не видел, – отрубил мастер и отвернулся.

В скверном настроении возвращалась Алина в свое временное пристанище: давно с ней не обходились так грубо.

Всю ночь она мучилась животом и совсем не спала, а наутро почувствовала себя совсем больной и весь день пролежала в постели, в комнате, насквозь пропахшей испарениями с реки, прокисшим вином и подгоревшим маслом. На следующее утро заболел и ребенок.

Алина проснулась от его плача. Обычно, когда он просил есть или пить, то кричал звонко, пронзительно; на этот раз голос был тоненький, жалобный. У него, похоже, тоже болел животик, он весь горел. От боли он крепко сощурил свои всегда такие живые голубые глазки, сжал кулачки, кожа покрылась сыпью.

Раньше он никогда не болел, и Алина не знала, что надо делать в таких случаях.

Она дала ему грудь. Он жадно пососал, потом расплакался и вновь присосался к груди. Молоко не успокаивало его; он снова начинал кричать.

В таверне работала очень приятная молодая горничная, и Алина попросила ее сходить в аббатство принести святой воды. Она подумала было послать за лекарем, но потом вспомнила, что те очень любят от всех хворей делать кровопускание, и передумала: вряд ли это поможет ее малышу.

Горничная вернулась вместе со своей матерью, которая тут же начала жечь в железной чаше пучки сухой травы. Резкий дурманящий запах, казалось, убил все остальные.

– Захочет пить – давай ему грудь как можно чаще, – сказала женщина. – И сама побольше пей, чтобы было молоко. Это все, что ты можешь сделать.

– А он поправится? – с тревогой спросила Алина.

Женщина с сочувствием посмотрела на нее:

– Не знаю, дорогая. Когда они такие крошечные, никогда не знаешь. Многие выживают, некоторые умирают. Это твой первенец?

– Да.

– Ты просто помни, что у тебя могут быть еще дети.

«Но ведь это ребенок Джека, а Джека я потеряла!» – мелькнула страшная мысль, но вслух говорить об этом Алина не стала, поблагодарила женщину и заплатила за травы.

Когда мать с дочерью ушли, она смешала святую воду с обычной, намочила в ней тряпку и положила малышу на головку.

К концу дня ему стало хуже. Алина давала ему грудь, когда он плакал, пела колыбельные песни, если не спал, и меняла тряпку у него на головке, когда он засыпал. Сосал он подолгу и при этом часто вздрагивал. К счастью, молока у нее всегда было много. Алина сама была еще очень больной и питалась только сухарями и разбавленным вином. Часы тянулись долго, комната, в которой она лежала, с засиженными мухами стенами, грубым дощатым полом, вечно не закрывающейся дверью и грязным маленьким оконцем, стала ей ненавистной. Вся обстановка состояла из четырех предметов: вконец расшатавшейся кровати, стула на трех ножках, подпорки для веревки, на которой развешивают белье, и подсвечника с тремя зубцами и только одной свечой.

Когда стемнело, пришла горничная и зажгла свечу. Она посмотрела на ребенка, лежавшего на кровати: тот вяло шевелил ручками и ножками и жалобно хныкал.

– Бедный кроха, – сказала она. – Он ведь даже не понимает, отчего ему так плохо.

Алина легла на кровать, но оставила свечу гореть, чтобы видеть ребенка. Этой ночью оба спали очень беспокойно. Ближе к рассвету малыш задышал ровнее и больше не кричал.

Алина всю ночь тихо плакала. Она потеряла следы Джека, ее ребенок умрет в этой таверне, полной чужих людей, за сотни миль от родного дома. Второго Джека уже не будет, как не будет у нее других детей. Возможно, она тоже умрет. Да это, наверное, и к лучшему... Все эти мрачные мысли лезли ей в голову до самого утра, когда она, вконец обессилевшая, задула огарок свечи и, откинувшись на подушку, заснула.

Разбудил ее громкий шум, доносившийся снизу. Солнце уже взошло, и на берегу реки, прямо под окнами таверны, вовсю суетился народ. Ребенок не шевелился, его личико было спокойное. Холодный ужас сковал ее сердце. Она дотронулась до его груди: он был не горячий, но и не холодный. Алина испуганно охнула. Малыш глубоко вздохнул и открыл глазки. От облегчения она чуть не потеряла сознание.

Она схватила его на руки, прижала к Себе и в голос заревела. Он поправился, ее кроха: температура спала, боль утихла. Она дала ему грудь, и он стал жадно сосать ее, не останавливаясь, пока не высосал все молоко и из второй груди. И только после этого заснул глубоким, сладостным сном.

Алина тоже чувствовала себя намного лучше, хотя очень ослабла за время болезни. Она проспала рядом с ребенком до полудня, потом снова покормила его и спустилась в общий зал, где поужинала сыром из козьего молока и свежим хлебом с кусочком бекона.

Возможно, это святая вода исцелила ее малыша, думала Алина. После обеда она вернулась на могилу святого Мартена, чтобы поблагодарить его за спасение сына.

Все время, пока она стояла в аббатской церкви, она наблюдала за работой строителей, думая о Джеке и о том, что он сможет еще увидеть своего сына. Вот только как быть, если он все-таки решил изменить свои планы: вдруг устроился где-нибудь в Париже, строит там новый собор? Размышляя обо всем этом, она заметила, что строители устанавливают консоль в виде мужской фигуры. Алина глубоко вздохнула от радости и облегчения. Она ни минуты не сомневалась в том, что согнувшаяся от невероятного напряжения фигура, державшая на своих плечах всю тяжесть колонны, – творение Джека. Значит, он был здесь!

Странно волнуясь, она подошла к строителям и, затаив дыхание, спросила:

– Эту консоль... ее ведь делал англичанин?

Ответил ей старик с перебитым носом:

– Да, это работа Джека Джексона. Красота. Никогда ничего подобного в жизни не видывал.

– Когда он был здесь? – спросила Алина и замерла в ожидании ответа. Старик почесал свою седеющую голову, не снимая засаленной шляпы:

– Уже что-то около года прошло. Помню, он долго у нас не задержался. Мастер не любил его. – Старик понизил голос: – Джек был слишком умным, сказать по правде. Мастер ему в подметки не годился. Поэтому и выгнал. – И пальцем показал Алине, что это строго между ними.

Алина, взволнованная, спросила:

– А он не сказал, куда ушел?

Старик взглянул на малыша:

– Судя по волосам, ребенок – его?

– Да, сын.

– А как ты думаешь, Джек будет рад тебя увидеть?

Старик наверняка думал, что Джек сбежал от нее, сообразила Алина. И рассмеялась:

– Ну конечно же! Он очень обрадуется!

Старик пожал плечами:

– Он сказал, что идет в Компостеллу, можешь мне поверить.

– Спасибо! – обрадовалась Алина и, к необычайному удивлению и восторгу старика, поцеловала его.

Дороги, по которым двигались паломники со всей Франции, сходились в Остабате, у подножия Пиренеев. К группе странников из двадцати человек, с которой шла Алина, здесь присоединились еще пятьдесят. Они уже в кровь истерли себе ноги от долгого пути, но держались бодро и весело; среди них были и богатые горожане, и бежавшие от правосудия преступники, несколько законченных пьяниц, монахи и священники. Служители Господа были, безусловно, движимы глубокой набожностью, остальных же влекли, похоже, просто жажда приключений и любопытство. Повсюду слышалась фламандская, немецкая речь, кто-то говорил на языке жителей Южной Франции, но, несмотря на такое разноречие, все прекрасно понимали друг друга и очень обрадовались, когда перешли Пиренеи: стали шутить, петь, играть во всевозможные игры, случались даже любовные истории.