"Фантастика 2024-40". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 98

Поэтому и в большой зале «Желтого гусара» столпотворения не наблюдалось. Сидели несколько гусарских урядников, полусотник-стражник с прибывшим попытать счастья в столицу младшим братом.

Вацлав Девятый откровенно наслаждался покоем, хотя, несомненно, в глубине души сожалел о потерянной выручке. То ли дело гуляли десять дней назад, когда вторая драгунская хоругвь уходила на север. Пили, как последний раз...

В правом углу залы, на высоком табурете, нарочно для этого отведенном, сидел шпильман. Некогда прославленный острослов из обедневшего шляхетского рода Кжесислав, прозванный за умение разбередить душу Штрыкалом, вот уж лет пять как прижился в столичном шинке. Развлекал панов военных игрой на лютне и душещипательными песнями. Сейчас он грустил по причине глубокой влюбленности в жену торговца кожами с Горбатой улицы. Хорошенькая мещаночка, как ни странно, на ухаживания знаменитого шпильмана не отвечала, чем повергала его в неподдельное уныние и недоумение.

Кжесислав задумчиво перебирал струны лютни, мурлыкая нечто в коломиечном размере:

А в эркере, за кувшином доброго вина, привезенного аж из-под Дерно, чьи виноградники славились поболе, чем искоростянские, сидели хорунжий Выговских гусар, вельможный пан Анджиг Далонь и ротмистры той же хоругви паны Павлюс Пчалка и Гурка Корак. Сидели, пили понемножку. А куда торопиться панам гусарам? Выговская хоругвь по особому распоряжению короля Юстына оставалась в столице, каким бы боком раздор с малолужичанами не обернулся. Обсуждали новую саблю пана Анджига. Мастер-оружейник делал ее на заказ, учитывая рост, длину руки, ширину плеч и даже вес пана хорунжего, больше полугода мучился с гравировкой лезвия. Как утверждал кузнец, и сталь на клинок пошла особая. Редкий мастер в Прилужанах ее секрет помнит. А если и помнит кто, то передаст только старшему сыну. А коли не нашлось наследника, чужому ученику-подмастерью ни за что не узнать. Так и пропадает потихоньку секрет древних клинков, тайна узорчатой, «полосатой» стали. Это при короле Зориславе каждая пятая сабля из нее ковалась. Сейчас — считанные единицы. Кузнец обещал, что новая сабля Анджига будет рубить клинки врагов, как липовые палки. Но и плату взял — будь здоров. Анджиг Далонь отдал годовое жалование гусарского хорунжего, не торгуясь. Подумаешь! Неужто батюшка-король позволит голодать или в долги к ростовщикам залезть? Да никогда. А если Юстын и вздумает волю проявить и показать всему Выгову, что нет ему разницы между сыном и любым другим шляхтичем, то матушка Катаржина в обиду не даст. Уж всяко мешочком серебра посодействует.

Пан Пчалка в очередной раз поцокал языком, сунул узорчатое лезвие обратно в ножны:

— Эх, нам так не жить, а пан Гурка?

— Само собой, — глубокомысленно кивнул пан Корак. — Не всем же так везет. Родного батюшку, да в короли избрали...

— Не завидуйте, панове, — усмехнулся Анджиг. В свои девятнадцать он отпустил русые усы ниже подбородка и старался все время хмурить брови, полагая, что выглядит таким образом старше. — Думаете, мне с ним легко? Только и слышно — ты на виду все время, туда не ходи, того не делай, помни, мы лицо королевства...

— Лицо? — Пан Корак хотел было заржать, вспомнив, каким красавцем заявился пан Юстын на элекционный Сейм, но вовремя вспомнил, кто платит за сегодняшний ужин, и закивал пуще прежнего. — Конечно, конечно, лицо королевства. По вам теперь вся шляхта равняется.

— Точно! — подтвердил пан Павлюс и добавил: — Еще по одной?

— Наливай, — махнул рукой хорунжий. — Вот и я ему говорю — вся шляхта по нам равняться должна. А он, понимаешь, денег на коня давать не хочет! — И стукнул кулаком по столу.

— Да полно, пан Анджиг, — примирительно заметил пан Пчалка. — Зачем тебе тот конь? Или тебе коней мало?

— Как это «зачем»? — деланно удивился пан Корак. — Красавец писаный. Говорят, из самого Султаната привезен! Если не врут...

— Не врут. — Далонь-младший подставил чарку под кроваво-красную струю. — Уж в чем, в чем, а в конях я разбираться научен! Конь-огонь, понимаешь? У нас таких не бывает!

— Ну, прямо уж и не бывает... — Пан Пчалка был годами постарше друзей и потому не привык безоговорочно доверять словам. — Наши кони лужичанские тоже, знаешь...

— Что ваши кони супротив моего красавца! Как вороны супротив павы! Видел бы ты его, пан Павлюс! Бабки. Копыта. Плечи. Грудь... А холка какая! А репицу как несет? Чистая пава!

— Всем конь хорош, — поддакнул пан Корак, — кабы не цена.

— То-то и оно, — вздохнул пан Далонь. — Тысячу монет черномордый запросил. У меня таких денег нет. И не будет никогда.

— А у батюшки, его величества, просить пробовал? — поинтересовался Павлюс.

— И пытаться не хочу. Не даст. Все у него о государстве забота. Казну, понимаешь, враги украли. И возвращать не хотят, фу ты, ну ты! Начхать им, понимаешь, что король народом избранный!

— Рубить всех бело-голубых в мелкую окрошку! — схватился пан Корак за эфес сабли.

— Вы лучше подумайте, панове... — Павлюс не спеша поднес чарку к губам, осушил, вытер усы тыльной стороной ладони. — Подумайте, кто нынче в короне ходил, когда б Выгов за Белого Орла был?

Пан Гурка от неожиданности замер с открытым ртом и чаркой в кулаке, а пан Анджиг звенящим шепотом произнес:

— Ты сам-то понял, что сказал? Да за такие слова!..

— Ну, давай, давай, — насупился Павлюс, — отдай меня Зьмитроку и Твожимиру. За правду отдай. Ведь у нас правда нынче не в чести.

— Забыл, с кем говоришь?

— А с кем? С хорунжим Выговского гусарского полка. Или нет?

Пан Далонь засопел носом, обдумывая достойный ответ.

В это время в зале шпильману наскучило однообразное побренькивание (а может, кто-то из гусар надоумил — кончай, мол, юбкострадания), и он, бодро ударив по струнам, запел:

— Ты сам понял, что сказал? — с нажимом повторил пан Анджиг. — С кем говоришь?

— С хорунжим Выговских гусар, — в тон ему ответил Пчалка. — Ну, может быть, когда и полковником будешь. Так к буздыгану и мне путь не заказан.

— Что-то ты рано набрался сегодня, пан Павлюс, — попробовал вмешаться Корак. — Или вино крепче обычного?

— Отстань, пан Гурка, — отмахнулся от него пан Пчалка. — Я, может, завтра пожалею о том, что наговорил, и в свой маеток от стыда уеду. Но сейчас мне рот не закроешь.

— Ну, говори! — Далонь поставил чарку на стол, не пригубив.

— И скажу! Кабы был ты, пан Анджиг, наследником престола, как скажем в Угорье или Заречье... Там сыновья короля готовятся сами корону на голову возложить. Или, к случаю сказать, в Грозинецком княжестве или в Зейцльберге. Так вот, был бы ты наследником, и у меня резоны были бы с тобой не спорить, соглашаться, кланяться в надежде, что, венец надевши, ты меня не забудешь, призреешь сирого и убогого. А так... Да мы же равные. Оба шляхтичи, оба гусары. Можем на равных говорить.