Щепа и судьба (СИ) - Софронов Вячеслав - Страница 101

Она пришла и на другой день. Одна и беззащитна. Чтоб забрать оставленную накануне гитару. Но забрала меня. Точнее, мою душу и все, что к ней прилагается: чувства, надежды, понятие о добре и зле. И я все отдал ей без остатка. Точнее, подарил.

В тот день мы ни о чем не говорили. Она просто пела. Грустную песню о замерзающем в глухой степи ямщике. О деревеньке, затерявшейся меж высоких хлебов, и об одинокой неприкаянной душе покончившего с собой горемыки. О сраженном вражеской пулей казаке. О капитане в белом кителе, в которого без памяти влюбилась юная девушка. И были все ее песни необычайно грустны, как и свет, лившийся из неистово синих глаз, окутывающий наши фигуры призрачной дымкой настолько плотно, что прикосновение его ощущалось и назавтра. Песенной грустью омывалась душа, из нее вытекала копившаяся годами горечь поражений и разочарований, без которых вряд ли возможно осознать, какое счастье ты приобрел, имея возможность слушать под гитару простые незамысловатые песни, которые пели люди за много лет до нашего появления на свет.

Потом она приходила каждый день. Мы шли с ней на реку, а то и переправлялись на пароме на другой берег, где можно было вдали от любопытных глаз вести себя легко и свободно, ни о чем не думая, бегать по песку почти голышом, залазить на склоненные к воде деревья и прыгать с них в илистые омуты. Можно было разжечь небольшой костерок и сидеть рядом, прижавшись мокрыми телами, вороша прутиком охваченный огнем валежник.

То были одни из лучших дней в моей жизни, когда ни о чем не хотелось думать. Отпала необходимость часами слоняться по комнате в преддверии начала сочинительского процесса, а потом кидаться к машинке, чтоб напечатать несколько пришедших на ум фраз. И так каждый день без всякой перспективы окончания тобой самим придуманной каторги. Пришло желание просто жить сегодняшним днем, и не более того. Но жить рядом с ней, в ожидании ее прихода и думать только о ней, как и она, казалось, думала только обо мне.

Но при всей взаимности наших дум и желаний оставалась какая-то полоса отчужденности, переступать через которую я даже не пытался. Прежде всего — она не желала говорить о будущем. Даже на мой вопрос, когда мы встретимся с ней завтра, отвечала неопределенно, словно не принадлежала самой себе. Может, так оно и было. Есть люди, которым не суждено жить для себя лично, и их предназначение заключается совсем в другом: им не дано иметь детей, даже своего угла они лишены, а потому вынуждены блуждать по земле как некие странники, неся с собой радость для случайных встречных. Но мне тогда казалось, что она должна принадлежать мне и только мне, и переубедить меня вряд ли кто мог. Она же обычно со смехом отвечала на все вопросы относительно будущего, а то и вовсе начинала что-то петь или громко смеяться, давая тем самым понять бессмысленность моих мечтаний.

Наступило наконец-то долгожданное событие: по почте прислали региональный журнальчик, отпечатанный на бумаге сомнительного качества. Там среди массы всевозможных стихов несколько кособоко, но гордо примостилась и моя повестушка с фотографией автора в самом начале. Удивительно, но великой радости от свершившегося не пережил… Была радость во время ее написания, во время отправки серых канцелярских конвертов. Затем шла полоса долгого ожидания. Запомнилась радостная вспышка при получении согласия редакции на публикацию. Казалось бы, именно сейчас есть повод возликовать, начать ходить с гордо поднятой головой. Нет. Мое отношение к тому радостному факту можно сравнить со встречей с когда-то любимой, но давно забытой женщиной. Даже какой-то стыд обозначился после беглого просмотра корявого местами текста. Понял, что после появления повести в печатном варианте ее уже не исправить, и я ей совершенно не нужен. Дальше она станет жить без участия автора. Сама по себе. Оставалось лишь, положив журнальчик в карман куртки, ходить по знакомым и как бы между прочим выкладывать его перед собой на стол, озадачивая хозяев. Однако вскоре, всех почти посетив, выложил порядком замызганный журнал из куртки, а потом и вовсе убрал на полку, поставив тем самым жирную точку на своем первенце.

Да, моя Берегиня в меру порадовалась появлению первой повести ее друга, как она иногда меня именовала. По какой-то причине она почти не называла меня по имени, объясняя это тем, что таких имен много, а друг всегда один. Прочесть же саму повестушку не попросила. Да я не особо на том настаивал. Зато она иногда подсовывала мне альбомные листы, на которых предпочитала писать собственные стихи. То была обычная проба пера, и показывать их человеку постороннему не стоило. Но я для нее не был посторонним, коль назывался «другом», и в мои обязанности входила дежурная похвала ее стишат, произносимая не всегда с достаточной искренностью. Иногда она просила уточнить, какой именно стихотворный оборот или удачная рифма произвели на меня наиболее сильное впечатление. Приходилось пускаться в литературоведческие изыски, в чем не был достаточно силен, дабы обезопасить себя от поджатых губок и вынужденного долгого молчания при плохо скрываемой обиде.

Потом вдруг стихи перестали вручаться мне как штатному рецензенту с неминуемым положительным отзывом. Истолковал сей факт по-своему, думая, что скоро все наладится и пойдет дальше своим чередом. Чтоб окончательно прояснить этот вопрос, намеревался при случае объяснить ей, что поэзия, впрочем, как и проза, далеко не каждому по плечу и заниматься ею следует с большой осторожностью. Но разговор на эту тему так и не состоялся.

Когда появился журнал с моей повестушкой, услышал несколько довольно критических высказываний о разных прочитанных ею ранее произведениях доморощенных авторов. Не стал уточнять, почему она так невзлюбила именно местных авторов, поскольку сам во многом был с ней согласен. Но ощутил болезненность укола, хотя он напрямую и не был направлен в мою сторону. А потом и вовсе прекратились наши с ней разговоры на тему сочинительства. Пропали не только альбомные листочки, но и сама она могла подолгу не заглядывать ко мне, заставляя мучиться в ожидании и строить разные предположения по поводу ее времяпрепровождения. И она ни разочка не обмолвилась по этому поводу, чтоб хотя бы для вида снять напряжение и рассказать, с кем встречалась и чем была занята. Прекратились наши совместные поездки к реке. Обычно, посидев с полчасика напротив меня, она легко вспархивала и опять надолго исчезала. В один из таких кратких визитов она как о чем-то малозначительном обмолвилась, что завтра уезжает со стройотрядом до конца лета. Я не знал, что сказать, и даже не пытался остановить или отговорить ее, понимая, насколько это бесполезно. И после этого мы больше не виделись.

Осенью мне рассказали, что она поехала с такими же молодыми и безбашенными ровесниками на одну из строек нашей необъятной отчизны, где вечерами выступала с небольшими концертами, читала свои стихи, пела песенки, одним словом, нашла то, чего была лишена здесь, в нашем тихом городке. У нее появились поклонники, и вряд ли она хоть разок вспомнила обо мне, гуляя с кем-то из них до утра и даря свою любовь. Ее она была готова преподнести в дар любому, если считала нужным хоть так помочь своему очередному другу. А потом случилось непредвиденное: она влюбилось искренне, как все, с кем сталкивалась. Но тот человек не принял ее любви, чего пережить она не смогла.

Не знаю, сколько времени она жила в ожидании, а потом не выдержала и поднялась ночью вместе с неразлучной гитарой на крышу дома своего избранника. Там, исписав несколько листочков, аккуратно свернула их и вложила под гитарные струны. Что в них было написано, даже не пытался узнать. Вряд ли они были адресованы мне лично. Иначе бы она просто не уехала, а осталась рядом. Может быть, она все же в последний миг произнесла вслух мое имя, перед тем как прыгнуть вниз. Мне сообщили, что она практически не пострадала при падении. И хочется думать: умерла в своем коротком и безрассудном полете, обретя навечно свободу.

Такой она и осталась в моей памяти. Дарящей любовь. И ничего не просившей взамен. С тех пор во мне начало жить иное чувство, называемое виной, избавиться от которого вряд ли когда сумею…