Главная роль 2 (СИ) - Смолин Павел - Страница 50

— Селифаном, Ваше Императорское Высочество! — с поклоном отозвался он, моментально пропотев от груза Высочайшего внимания. — Федора сын.

— Руку как потерял? — спросил я.

— Трос лопнул, Ваше Императорское Высочество. Натянут был шибко — вот мне концом руку и отхватило. Но это ничаво…

Мне что закон вводить, запрещающий Романовым говорить слово «ничаво»⁈ Если бы он меня матами поливал да корил в сломанной жизни, я бы это понял и остался спокоен. Но он же, зараза такая, меня утешает! Стоит, чуть ли не на ветру как листочек осенний от голода колыхаясь, культяпку в рукав поглубже спрятать пытается, и утешает красивого, одетого в камзол стоимостью в пяток деревень, сытого меня!!!

— … Люд добрый здесь, столовая есть для бедняков, не дают с голоду помереть, — закончил он мысль.

Ульянов поморщился — тоже не нравится «ничаво», но по другим причинам.

— У кого работал, Селифан Федорович? — спросил я.

— У Ильи Андреича Егорова, Ваше Императорское Высочество. Чернорабочим.

— Не платит тебе пенсии Илья Андреич?

— Не платит, — подтвердил потерявший руку на производстве инвалид.

— А никто их у нас не платит, Ваше Императорское Высочество! — вклинился Ленин. — Говорят, мол, беречься рабочие перестанут, специально станут увечья себе наносить, чтобы, значит, при пенсии на печи лежать.

— Безобразие, — более чем искренне признал я. — Селифан Федорович, подойди вот к этому человеку, — указал направо. — Остапом его зовут, расскажи о себе, пенсию тебе положит.

«Ничаво» куда-то делось, Селифан закусил губу, отвел взгляд и низко поклонился:

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество, да взять не могу — не за себя здесь ноги сбиваю да глотку деру, а за других таких же. За товарищей!

Ильич не без издевки покосился на меня — «ну что, не сработал подкуп»? А я подкупать и не хотел — понимаю, как это воспринято будет.

— Крепкая у тебя сила духа, Селиван Федорович. Уважаю, — признался я.

Когда рассосется кризис, кого-нибудь отправлю все-таки вручить пенсию, потому что это правильно.

— Прав ты — проблема, что называется, системная. Не один ты такой, на работе увечье получивший. Получаешься — отработанный материал, соки с тебя выжали да выбросили.

— Да! Верно! — разноголосицей поддержали меня рабочие.

Контакт установлен, начальный авторитет набран, теперь нужно это использовать для поворота ситуации так, как мне надо.

— Да только у Энгельса, который со своего стола вашего Маркса кормил да книжки его издавал, заводов много было, — продолжил я. — И на заводах этих были штрафы, как у вас, изувеченных за ворота выбрасывали, как вас, ютились рабочие в бараках да по углам, как вы, а при каждом заводе лавка была заводская. Скажите мне, господа — хотя вам, полагаю, привычнее будет «товарищ». Скажите, товарищи, как так получается, что радетель за благо рабочих своих работников в ежовых рукавицах держал да обирал как липку?

Ответа не нашлось, но вклинился понявший, что инициатива уходит из его рук, Ульянов:

— Товарищи, мы не питаем иллюзий! Энгельс — в полном смысле этого слова капиталист, и покуда рабочие и крестьяне разобщены, они неспособны отстаивать свои классовые интересы! Только Конституция позволит нам обрести голос, который услышат! Только массовые стачки и шествия покажут капиталистам, что без рабочих их заводы и капиталы не стоят ничего! Это мы плавим руду, это мы рубим камень, это мы…

Я невольно заслушался и залюбовался — агитирующий Ленин был прекрасен, убедителен, он излучал харизму, а картавость только придавала шарма — да, этот человек не идеален, но его уверенность и то, что потом назовут «пламенем революции» словно заражали мужиков, и я понял, что только из-за Ильича они до сих пор топчут Большую улицу, а не плюнули на очевидно неудачный «бунт».

И как, собака, аккуратно агитирует! Не за кирпичи — орудие пролетариата — взяться взывает, не власть захватывать, а к легальным, зараза, методам классовой борьбы. Короче — повода обвинить себя в подбивании на государственный переворот «гимназист Ульянов» не дает. Подставился, впрочем, критически, и, дождавшись, пока народ покричит «да!» и «верно!», признав правоту речи Ленина, я спросил:

— А кто «мы», Владимир Ильич? Вы, насколько мне известно, родились в состоятельной семье, и отец ваш в должности инспектора народных училищ города Симбирска служил. Должность это хорошая, жалованья, надо полагать, хватало на сытную жизнь.

— Мой дед был крепостным! — поспешил заявить Ульянов.

— Так это только прибавляет странности вашим словам, — развел я руками. — Сын крепостного крестьянина получил образование, выслужил личное дворянство и стал одним из важнейших людей в Симбирске. Это, Владимир Ильич, говорит только о том, что в Империи нашей выдающиеся способности человек пробиться может. Да, это архисложно, но покажите мне государство, где наверх пробиваются все.

— Нет такого! — внезапно поддержал меня «детина» Степан.

— Дальше, — продолжил я. — Отец Владимира Ильича позаботился о том, чтобы его сыновья отучились в гимназии.

— Моего старшего брата повесили! — заявил Ленин.

— Потеря близкого человека — страшное горе, — вздохнул я. — Я тоже потерял старшего брата.

Рабочие и зеваки сняли головные уборы.

— И воспользовались гибелью Его Высочества, царствие ему небесное, — перекрестился Ильич. — Чтобы ограбить ни в чем неповинный Китай.

— Китай виновен в том, что пролил кровь будущего русского царя! — придавил я его взглядом. — Я — тень брата моего, ибо он был лучше меня во всем — добрее, трудолюбивее, умнее, щедрее и набожнее. Китайский убийца не только лишил меня брата, он лишил наше Отечество самого толкового царя со времен Петра Великого. Мне теперь придется всю жизнь доказывать, что я хотя бы пальца Николая достоен! На том свете он с меня спросит, и Господь с меня спросит — что ты сделал, Георгий, чтобы Россию укрепить, да жизнь народа ее лучше сделать? Не вам, образованный сын дворянина за Империю отвечать, а мне. Товарищи! — поднял голову выше и добавил голосу печали. — Правду Владимир Ильич говорит — казнили его брата старшего. Александр Ильич, царствие ему небесное, — перекрестился. — Большим умницей был, как и все Ульяновы, в том числе и стоящий передо мною. Много полезного Александр для Империи и жителей ее сделать мог, да не захотел — пошел в террористы. Заговор раскрыли — Александр со своими подельниками хотели Его Императорское Величество, отца моего убить. Скажи, Степан, ежели на тебя кто с дубиной полезет, ты что сделаешь?

Вздрогнув — заслушался — «детина» ухмыльнулся:

— Известно что, Ваше Императорское Высочество — со мной не забалуешь!

Мужики несмело грохнули — шутка неплоха, но мы тут о жизни и смерти говорим, и смеяться нормально невместно.

— Вот! — поднял я палец вверх. — Вот это меня, товарищи, больше всего удивляет — когда царя просят собственных убийц простить. Брату вашему, Владимир Ильич, получается можно царя убивать, а царю своих убийц — нельзя?

— Верно! Око за око! — поддержали рабочие и зеваки.

Первые начали как-то нехорошо коситься на Ильича. Время закреплять эффект.

— Вы, Владимир Ильич, пошли другим путем, — обратился я к Ленину. — Путем правильным, законным. Да только идете вы не туда — Конституция вам, товарищи, жалования не прибавит и рабочий день не сократит.

— Представители рабочих и крестьян войдут в состав Государственной думы и смогут отстаивать интересы своих товарищей, — парировал Ленин.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — развел я руками. — Вы, Владимир Ильич, слишком хорошо о людях думаете. Они у нас, безусловно, честны, трудолюбивы и добры — посмотрите, как весь Урал плечом к плечу встал в заботе о соотечественниках!

— Верно! Это мы можем! У нас на Урале народ душевный! — откликнулся на доброе слово народ.

— Институты государственные, товарищи, складываются небыстро, — продолжил я. — Та Империя, что вокруг нас, столетиями строилась. Добавь новый элемент в конструкцию — Владимир Ильич именно это и предлагает — и нарушится баланс сил. Нарушится работоспособность — новый элемент много лет в конструкции приживаться станет. Я не говорю, что Дума нам не нужна, я говорю о том, что одним днем сделать жизнь лучше для всех невозможно — нужна долгая, размеренная, аккуратная работа, потому что сломать что-то — легко, а чинить — трудно.