Посёлок - Булычев Кир - Страница 65

Клавдия влюбилась в шумного и неправильного Павлыша еще на корабле, когда и речи не было о том, чтобы взять его в экспедицию. И, влюбившись, стала относиться к нему резко, холодно и подчеркнуто враждебно. Ей на этот раз удалось обмануть не только себя, но и проницательную Салли. Когда же оказалось, что волей случая Павлыш летит именно с ней, ее охватила такая бешеная радость, что она сама привычно, умея бороться с собой и не понимая себя, истолковала ее как волнение, потому что именно такой человек, как Павлыш, – опасность для налаженной экспедиции. Но так как Клавдия была человеком дела, она тут же доказала себе, что задачи экспедиции важнее всего и следует пойти на жертвы, чтобы экспедиция не сорвалась. Стиснув зубы, изнывая от любви к Павлышу, она приняла его на станцию. Когда же обнаружилось, что Павлыш и Салли, два больших, веселых и добрых человека, тянутся друг к другу и их сближение – лишь дело времени, потому что оно естественно, Клавдия нашла массу аргументов, заставляющих ее как человека, ответственного за экспедицию, воспрепятствовать этому сближению.

Может, из-за того, что Клавдия находилась в постоянном возбуждении, не давая себе возможности разобраться в его действительных причинах, она прониклась таким активным отвращением к планете. Тем более что планета и в самом деле была первобытной, опасной и враждебной человеку. Впервые в жизни Клавдия хотела одного – чтобы экспедиция закончилась и можно было вернуться в обычный мир камеральных работ и деловой суматохи, мир, в котором ее никто не понимал, но все считали, что ее понимают.

И в то же время, как бы ей ни была отвратительна планета, как бы ни возмущала она ее праведную и мятущуюся душу, этот мир ее притягивал и тревожил.

…Клавдия поднялась. Ею владела тревога, неумолимое желание действий. Она не могла больше работать. Она даже не могла думать о работе.

Она подошла к плите, хотела поставить кофе, налила воды, но включать плиту не стала.

Потом прошла в переходник и надела скафандр.

«Я выйду, – повторяла она себе, – я выйду на минуту, дойду до леса. В конце концов, почему я должна неделями сидеть в этой тюрьме?»

Будь на станции кто-нибудь, кроме нее, она никогда бы не позволила себе выйти. Сейчас никого рядом не было. И никто не увидит ее. А потому можно представить себе, что не увидит и непреклонная Клавдия Сун. Нет ее, Клавдии, улетела тоже в горы. И выходила в лес не она, а то нелегальное, неосознанное и формально не существующее естество Клавдии, над которым она не имеет никакой власти.

Клавдия проверила, герметичен ли переходник – все пункты инструкции выхода она соблюдала точно, – и шагнула в лес.

До того она бывала снаружи, разумеется, бывала – по делу. То надо было помочь скауту выгрузить пробы, то сходить в планетарный катер. Но она ни разу не была в лесу. И когда Павлыш полушутя и весьма осторожно уговаривал ее отправиться туда вместе с ним, она сухо отказывалась, давая понять, что необязательными вещами она заниматься не намерена.

Клавдия пересекла поляну, оглянулась. Купола станции и лаборатории смотрели вслед, не одобряя ее поступка.

Ей казалось, что ветер, колеблющий листву, овевает и ее лицо. Она даже провела перчаткой по забралу шлема, проверяя, герметичен ли он. Все было в порядке.

Она вступила в лес, она шла широкой прогалиной медленно, глядя под ноги, чтобы не ошибиться и не наступить на какую-нибудь гадость, потому что ее путешествие по лесу совсем не означало примирения с ним. Это было испытание для себя – если бы вместо леса перед ней был кратер вулкана, возможно, она в таком душевном состоянии спустилась бы и в кратер.

К собственному удивлению, Клавдия с каждым шагом обнаруживала в лесу нечто – то сухой лист, то причудливо изогнутый корень, то пышное движение лишайника, – что ее привлекало своей первозданной красотой и естественностью, всплесками красок, необычностью форм… Клавдия останавливалась, разок даже нагнулась, разглядывая смешного полосатого жучка на длинных ногах.

Жучок при виде Клавдии поднялся на задние лапки и подпрыгнул, и Клавдия не испугалась – она подумала, что он похож на ластящегося щенка, который хочет лизнуть в губы.

Милый жучок промахнулся и обиженно загудел, улетая.

К счастью для Клавдии, она не знала, что яд этого полосатика хотя и не смертелен, но вызывает глубокие незаживающие язвы и, встретив его в лесу, надо бежать без оглядки. Впрочем, она была в скафандре, и ей ничего не грозило.

Улыбаясь смешному жучку, Клавдия проводила его взглядом и хотела было возвращаться, но тут увидела впереди цветы.

Цветы редки на планете – здесь царство простых растений. И чаще всего цветы – это лишь кажущиеся цветами иные существа, даже не обязательно растения.

Клавдия остановилась на небольшой поляне. Центр ее был занят кружком изумрудной травы – травинки блестели, словно намазанные жиром; ближе к деревьям, под нависающим сверху сплетением ветвей, ютились беспомощные нежные комочки – одуванчики, только куда меньше земных и нежнее.

Когда Клавдия приблизилась к одуванчикам, они заколыхались на тонких стеблях, отклоняясь от ветра. Это были одуванчики для Дюймовочки.

Клавдии страшно захотелось дунуть. Дунуть, чтобы они полетели белыми пушинками.

Этого делать было нельзя.

Клавдия даже оглянулась – не подглядывает ли кто-нибудь, не видит ли он преступления?

Лес был тих и безмятежен.

Клавдия немного, на несколько сантиметров, все еще улыбаясь, приподняла забрало шлема и дунула.

Белым облачком пушинки взвились в воздух, закрутились, кидаясь во все стороны.

Несколько невесомых пушинок коснулись ее лица, и Клавдия отмахнулась от этого холодного, щекочущего прикосновения.

И тут же закрыла забрало.

Прикосновение, хоть и было нежным и безвредным, испугало и отрезвило ее. Она быстро выпрямилась.

Зеленые стебельки, на которых только что были одуванчики, спрятались, как живые, под землю.

«Идиотка», – сказала себе Клавдия.

В носу свербило – она успела вдохнуть запах леса, гнилостный, тяжелый, чужой.

Очарование пропало.

Клавдия оглянулась. Лес стоял со всех сторон, неподвижный, настороженный, враждебный чужому.

Она не сразу сообразила, куда ей идти – было неприятное мгновение нерешительности. Потом сквозь прогалины блеснула крыша купола – она же отошла всего на пятьдесят метров.

Она добежала до купола, сорвала скафандр, бросила его в дезинкамеру и сама тут же перешла в душ.

Горячая, пахнущая лекарственными травами вода хлестала ее. Она мыла лицо, еще и еще раз, все более проникаясь презрением к себе самой. И ей все казалось, что нежное прикосновение пушинок ничем не смыть.

Даже маленький ребенок в поселке не приблизился бы к одуванчикам и, если бы увидел их издали, сразу рассказал бы об этом старшим, потому что нет ничего хуже, чем натолкнуться в лесу на гнездо снежных блох. И взрослые сразу стали бы наблюдать за человеком, увидевшим в лесу гнездо снежных блох, – вернее всего, он заражен и обречен через полчаса или через час потерять рассудок в бешеном припадке… Почти все в поселке прошли через это несчастье, многие по нескольку раз. Из-за этого, когда в прошлом году припадок случился с Олегом, погиб Томас Хинд.

Что-то Казику в лесу не нравилось. Он был оживлен, кипел жизнью и звуками – это бывает летом, но впереди, куда лежал путь, было куда тише. Может, потому, что там станция, люди распугали зверей? Казик принял эту версию и поспешил дальше.

Пришлось пробираться сквозь завал – видно, здесь была большая буря и на возвышенности лес повалило. Нож Казик держал наготове, двигался бесшумно, стараясь быть незаметным и проскальзывать как тень. Но он задержался в этом завале, все равно здесь не побежишь, да и в трухлявых деревьях любят прятаться всякие гады.

Издали Казик заметил обтянутое паутиной жилище Чистоплюя и обежал его стороной. И тут же учуял стаю шакалов.

От них далеко пахнет в лесу – они никого не боятся и гонят добычу. Чаще они нападают в одиночку, они неутомимы и злы, но иногда собираются в стаю – такая стая напала в прошлом году на Дика с Марьяной. Вот почему в лесу так тихо.