Плохая мать (ЛП) - Шеридан Миа - Страница 61

— Аргус? — ее голос звучал тихо и неуверенно. Слабо.

Шторы на переднем окне все еще были задернуты, пылинки лениво плавали в луче света, просачивающегося сквозь щель, где ткань едва соприкасалась. Она снова позвала его по имени, звук ее шагов громко отдавался в ушах. Что-то было не так. Что-то было очень, очень неправильно.

Испуганный крик сорвался с ее губ, когда она уронила вещи, которые держала в руках. Аргус сидел на стуле лицом к дверному проему, его голова свесилась, кожа стала фиолетовой и покрылась пятнами.

Она бросилась к нему, даже зная, что он уже ушел, крик перешел в рыдание, когда она выдавила из себя его имя. Она положила руки ему на щеки, пытаясь приподнять его голову, и увидела, что веревка все еще обмотана вокруг нее, плоть там кровоточила и распухла. Она отпустила его лицо. Он был холодным. О, он был таким холодным. И окоченевшим. Он был мертв уже некоторое время.

Ее Аргус. Милый, нежный Аргус, который заставил ее снова поверить в волшебство.

Зазвонил его телефон, напугав ее, и она бросила взгляд на него, лежащего на краю стола. Включилась голосовая почта, и агония пронзила ее, когда она услышала его любимый голос с акцентом, заполнивший ту же комнату, где перед ней лежало его мертвое тело. Звуковой сигнал заполнил ее голову и, казалось, задержался там, а затем раздался голос Сиенны, просившей его позвонить ей. Мирабель услышала легкую нотку беспокойства в ее тоне и крепко зажмурилась. О, Боже, нет, нет. Боже, пожалуйста, нет.

Она опустилась на пол перед Аргусом, ее плечи сгорбились, когда рыдания сотрясли ее тело. Кто? Почему? Нет. Нет. Нет. Она не знала, как долго оставалась там, дрожа от горя, но через некоторое время заставила себя подняться на ноги. На запястье Аргуса были серебряные часы, которых Мирабель никогда раньше не видела. Аргус не носил часов. Она уставилась на них, и ее осенило. Часы были сделаны из титана. Она была права насчет того, как пишется слово — название. О, Боже. О, нет.

Гарри был буквой «Е», а Аргус — буквой «Т» в слове «фиолетовый». (Violet)

Она крепко зажмурила глаза. Из ее горла вырывались тихие стоны, но она чувствовала себя почти оцепеневшей, когда шла к своей сумочке и телефону.

Именно тогда она заметила красный жилет на его столе. Ее взгляд задержался, узнавание и ужас охватили ее. Раздался еще один стон, на этот раз громче, и она резко обернулась. Там никого не было, только неподвижное, безжизненное тело Аргуса. Ее рука дрожала, когда она протянула ее и провела пальцем по атласному материалу, а страх пронзил ее.

Комната закружилась, когда она подняла одежду. Она чувствовала себя так, словно попала в ночной кошмар, от которого не могла — и не хотела — бежать.

Не в этот раз.

Еще один тихий шум позади заставил ее снова резко обернуться.

И вот он. Темноволосый мужчина с очень короткой, аккуратно подстриженной бородкой стоял позади нее, его улыбка становилась все шире.

— Привет, мама, — сказал он.

Глава тридцатая

Двадцать семь лет назад

Вайолет помешала соус для спагетти в горшочке, а затем открыла духовку, чтобы проверить хлебные палочки. Раздался громкий металлический звук, заставивший ее поморщиться от головной боли, которая мучила ее весь день, и она поднесла кончики пальцев ко лбу, слегка надавив на повязку, закрывающую то место, куда ее ударили хрустальным графином.

Графин, который он швырнул в нее с такой силой, что тот разбился, вонзившись в ее плоть и заставив увидеть звезды.

Она наклонилась, забирая металлическую лопатку — ту, которой Гэвин только что ударил по кастрюле, — из его крошечной ручки, когда он запротестовал громким испуганным криком.

— Держи, милый, — сказала она, протянув ему пластиковую ложку. Он ударил по горшку, но, казалось, был разочарован глухим звуком, его крошечное выразительное личико сморщилось от испуга. Несмотря на боль в голове и тревогу, которая жила у нее в груди, она ласково улыбнулась. Ему всего два года, но он все еще был энергичным малышом. Словно соглашаясь с ее мыслями, он вернулся к веселым ударам по кастрюле, энергичность его ударов компенсировала приглушенный звук пластика по металлу.

Гэвин был полон жизни. Но она беспокоилась о своем мальчике Дэнни.

Она подошла к тому месту, где он сидел за столом, раскрашивая картинку с изображением пожарной машины. Она взъерошила его волосы, наклоняясь, чтобы вдохнуть запах своего драгоценного маленького мальчика — яблок и сена. От него пахло всем хорошим и чистым в мире.

— Мне это нравится, — сказала она. — Как зовут собаку? — спросила она, указав на далматинца, который сидел рядом с грузовиком, высунув язык и навострив уши.

Дэнни помолчал.

— Я не знаю, — сказал он.

— Как насчет Спота? — предложила Вайолет, наклонившись ближе.

— Мне нравится Джексон, — застенчиво сказал он ей, встретившись с ней взглядом в поисках одобрения.

— Это замечательное имя для собаки. Может быть, однажды мы заведем собаку и назовем ее так. Как ты думаешь?

Дэнни одарил ее одной из своих милых щербатых улыбок, и она улыбнулась в ответ. Но затем его взгляд переместился на повязку у нее на голове, и улыбка дрогнула, поблекла. Он снова посмотрел на рисунок, водя красным карандашом взад-вперед.

Ее сердце болезненно сжалось.

— Эй, Дэнни, малыш, как насчет того, чтобы я испекла на десерт те пончики, которые ты любишь?

Его губы изогнулись, и он кивнул.

— Тогда, пончики. — Она давно их не готовила, потому что в прошлый раз, когда она это делала, Гэвин съел один и покрылся сыпью из-за какого-то ингредиента. Но они были любимыми у Дэнни. — А потом, как насчет того, чтобы поиграть в игру? — сказала она, пытаясь придать своему голосу немного оптимизма, в надежде, что он одарит ее еще одной улыбкой. Дэнни нравилось, когда она играла с ним в игры, уделяя ему все свое внимание. Его глаза расширялись от восторженного счастья, когда она позволяла картам утекать сквозь пальцы, как воде, — умение, которое давалось ей так легко. Легкость. Вторая натура. — Шашки или..

— Господи Иисусе, заткни этого парня.

Вайолет подпрыгнула, когда хлопнула задняя дверь. Она резко обернулась, прижав руку к груди. О, Боже. Из-за стука Гэвина она не услышала, как он подошел. Она подбежала к своему малышу, выхватила у него ложку и повернулась обратно.

— Роджер! Я не знала, что ты придешь домой так рано, — сказала она, ее слова вылетели в спешке. А взгляд метался по сторонам. Ужин не был готов. Мальчики не умыты, и дом не прибран. Она тоже, если уж на то пошло. Она провела рукой по своим грязным, жидким волосам, а затем подняла Гэвина, посадив его себе на бедро. Она собиралась сделать гораздо больше к этому моменту дня, но у нее так сильно болела голова, и она все еще чувствовала легкую тошноту. Не в форме. У нее, вероятно, было сотрясение мозга, но она не осмелилась пойти в больницу. Просто возникнут вопросы, а она была не в настроении врать. Не сегодня.

— Ясно, — сказал Роджер, ослабив галстук и с отвращением оглядываясь по сторонам. Дэнни неподвижно сидел за столом, уставившись на отца широко раскрытыми от страха глазами. Вайолет могла поклясться, что почувствовала, как у нее разрывалось сердце. Взгляд Роджера на мгновение задержался на его семилетнем сыне, а затем он отвел взгляд, как будто Дэнни был не более чем еще одним прибором на кухне. — Мне, черт возьми, нужно выпить. — Он бросил свой портфель и галстук на стойку и прошел в гостиную.

Вайолет медленно выдохнула, затем поставила Гэвина обратно на пол и бросилась к плите, где достала хлебные палочки из духовки. Слава Богу, они не подгорели. В зависимости от того, какой выдался день у Роджера, такие вещи, как подгоревшие хлебные палочки, могли привести к переломам костей.

Пока только ее. Слава Богу. Но больше всего она боялась того дня, когда причинения ей боли будет недостаточно. Или он убьет ее, а потом займется их сыновьями.