Книга, в которой исчез мир - Флейшгауэр Вольфрам - Страница 87

Снова и снова перечитывал Николай чудовищный тезис:

До сих пор принималось, что все наше познание должно быть направлено на вещи, на предметы как таковые; но все попытки составить представления о них на основе априорных понятий, чтобы тем самым расширить наше познание, при таких предпосылках разбивались в прах. Однажды нам придется попытаться понять, не сможем ли мы лучше справиться с задачами метафизики, если примем, что, напротив, сами предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям…

Возможно ли это? Может ли так измениться мышление человека? Не отрезает ли такое мышление человека навсегда от мира? Не станет ли он в конце чуждым человеку, даже безразличным?

Предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям?

Но тогда согласно чему выстраиваются наши познания?

Перестает существовать познаваемая, превосходящая человеческое разумение истина мира? Остается только одна истина наших представлений, согласно которым и выстроен наш мир?

Чем больше Николай размышлял об этом, тем больше очаровывала его непреодолимая обольстительная сила этой мысли. Она была неохватно, даже демонически велика. Какой человек, если предположить, что ему дано право решать, не погибнет, совершая попытку самому стать мерой всех вещей? Но кто, в самом деле, посмеет взять на себя ответственность за это? На каком основании? По какому праву? На основании каких предпосылок? Предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям. Какое чудовищное утверждение! Эта мысль ни в коем случае не содержала познание, скорее она готовила решение. Однако кто был бы в состоянии взять на себя бремя такого решения? Не падет ли неизбежно человек под его тяжестью?

Максимилиан пал под нею. Он слышал в Кенигсберге основную мысль этого человека и сообщил о ней в письме к отцу. Непреодолимая обольстительность этой идеи, из которой они поняли, что их час пробил, повергла этих людей в болезнь. Николай так и не смог понять ужаса Магдалены. Но ее предостережение точно так же мог бы сформулировать граф Альдорф. Мы умрем, сказал он, вероятно, и при этом никто не сможет понять, от чего мы вообще будем умирать. Если мы потерпим неудачу, то перестанет существовать тот мир, в котором наши стремления пока могут быть поняты. С этим миром рухнут и исчезнут также и наши стремления. Им дадут иное название, но это будут уже совсем иные стремления.

Ностальгия, приведшая к гнилостному распаду.

Будет так, словно кто-то поменяет людям глаза. Они перестанут видеть и различать святое. Оно исчезнет. Куда бы ни смотрел человек, он всюду увидит лишь зеркальные отражения самого себя. Их власть станет абсолютной, настолько абсолютной, как и их одиночество, величайшее отдаление от Бога, глубочайшее, дьявольское заблуждение. Не будет больше жизни, останется одно выживание.

Николай пытался представить себе, какие сцены разыгрывались в библиотеке замка Альдорф. Заговорщики собрались там, как крошечная горстка обреченных зачумленных больных. Одна мысль о том, чтобы стать пленниками мира, чьи проявления представлялись им ничем иным, как зеркальными отражениями их собственных представлений, помутила их разум. Они задыхались от нее. Максимилиан высох от этой идеи и в конце концов пал ее жертвой. Граф Альдорф, его жена и дочь, а также и все другие разделили его судьбу. И именно потому, что они знали, насколько непреодолима эта мысль, хотели они уберечь мир от выпавшего на их долю жребия. Если бы книга была написана, мысль четко сформулирована, то ее ничто уже не смогло бы остановить.

Граф Альдорф выступил как врач, который должен был защитить население от вдвойне опасной эпидемии, а именно — от смертельной болезни, которую никто не считал болезнью. Он знал о мощной притягательной силе всесилия этого лживого яда. Никто не мог ему противостоять. Не было никакого средства защиты от него. Поэтому мысль должна была оказаться незамеченной, насколько это возможно. Никто не должен был знать, что эта мысль вообще может быть высказана. Непредставимое, идея о том, что мир есть лишь представление о нем, что по ту сторону этого представления не существует ничего, должно было остаться немыслимым.

Он направил удар на опаснейший путь распространения мысли — дороги, по которым везли печатную продукцию. И он подал знак: огненный крест, видимый небу. Но прежде всего эти поджоги были лишь грандиозным отвлекающим маневром. Когда по всей Германии пылали почтовые кареты, то не привлек бы внимания поджог какой-то одной кареты, едущей из Кенигсберга в Берлин. Как можно незаметно уничтожить одно дерево? Для этого надо поджечь весь лес.

Было еще раннее утро, когда Николай и Тереза снова пришли к подъезду монастыря. Небо было затянуто тучами. Вчерашний день осени был напоминанием о лете. Сегодняшний стал предвестником надвигавшейся зимы. Дул порывистый ветер. Тусклые краски. Медлительность природы.

Щебень шуршал под их башмаками, пока они шли к входной двери. Но не успели они дойти до двери, когда она открылась перед ними. Сестра Рахиль стояла на пороге, жестом предлагая им приблизиться. Но прежде чем Николай успел поздороваться, некий образ, стоявший в некотором отдалении, заставил его оцепенеть и застыть на месте.

На ней была длинная льняная накидка, спускавшаяся до пола. Были видны только руки и лицо, обрамленное длинными, почти совсем седыми волосами.

Никто не произнес ни слова. Николай хотел что-то сказать, но как только он собрался открыть рот, глаза его наполнились слезами.

Она захотела его увидеть! После стольких лет. Вопреки всему. Она захотела его увидеть!

Она смотрела на него словно из непомерного далека. Николай заметил, что сестра Рахиль куда-то тихо исчезла. Тереза стояла неподвижно, словно приросла к полу, и вообще не понимала, что она видела. Кто эта старая женщина? Николай взял Терезу за руку, не отрывая, однако, взгляд от Магдалены.

Потом она медленно подошла к нему.

Пути назад не было. Что произошло, то произошло. Теперь осталась только эта тишина и молчание.

Они всмотрелись друг в друга. Что она видит в нем? А он в ней? Что видел он? Ее глаза. Мягкую линию все еще полных губ, хранивших невысказанную тайну, которую он выдал, должен, обязан был выдать.

— Магдалена, — прошептал он, — я…

Но больше он не смог ничего сказать. Она подняла руку и приложила палец к его губам. На одно мгновение она задержала руку в этом жесте. Потом произошло нечто и вовсе странное. Ее указательный палец опустился с губ на подбородок. Не отводя от Николая взгляда, она положила руку ему на грудь, потом слегка повернула голову и уставила взор на Терезу.

Девушка не шевелилась. Присутствие Магдалены лишило ее дара речи.

Рука Магдалены оторвалась от Николая и легла на грудь Терезы. Девушка оцепенела от этого прикосновения. Она потеряла способность реагировать на происходящее. Наконец загадочная женщина положила ладонь на голову Терезы и стала внимательно смотреть на нее.

Все это происходило в полной тишине.

Магдалена снова повернулась к Николаю, улыбнулась ему, склонилась вперед и нежно поцеловала его в обе щеки. Она отступила назад, руки ее опустились, и она еще несколько мгновений внимательно смотрела в глаза Николая. Однако последний взгляд перед уходом она подарила Терезе. Потом она молча вышла.

Только позже понял Николай, что Магдалена только что сделала ему чудесный подарок.

Он взглянул на Терезу, которая стояла рядом, словно пораженная параличом.

— Кто… это? — спросила она беспомощно.

— Пойдем, — прошептал он и быстро направился к выходной двери. — Нам предстоит долгий путь домой. И долгая история, которую я хочу рассказать тебе.

— Что это за история?

— История, которую каждый человек переживает только один раз в своей жизни.

Тереза остановилась на пороге и взглянула на Николая.

— О любви? — спросила она наконец, очевидно, находясь под впечатлением странной встречи, свидетельницей которой она только что стала.