Сестры Ингерд - Ром Полина - Страница 28

-- Как же такое случилось, сестра? – с удивлением спросила Гертруда.

Я тоже встрепенулась и очнулась от полудремы: мне было интересно узнать, что такое можно вытворить, чтобы сослали в монастырь.

-- Папенька у меня бароном был, хоть и не из богатых, – смягченным от воспоминаний голосом заговорила старуха. – Два года неурожайных подряд сильно по хозяйству ударили. А мне уже девятнадцать лет было. На балу зимнем только что в лицо соседи перестарком не называли, зато за спиной вовсю шушукались. Там же, на балу, батюшка мне жениха и сыскал. Младший сын барона, очень даже хорошо батюшкой своим обеспеченный. Родитель ему целую деревню во владение выделил. И собой не урод, росточку только маловат. Звали его Хубертом. Папенька-то мой коней разводил, и был у него дорогой двухлетка. Не самый, может, и лучший в табуне, но красивый очень: белый, как снег, хоть и норовистый. Вот этот самый Хуберт и посватался. При условии, что двухлетка этого в приданое мне отдадут.

Сестра-монахиня посидела-повздыхала, как бы пытаясь вспомнить детали, а потом так же спокойно продолжила:

– Не больно папенька хотел коня отдавать, но и матушка моя покойная, и я сама в ногах у него валялись, упрашивали. Батюшка согласился, хоть и ворчал. Через семь ден жених знакомиться приехал: все честь по чести с собственным родителем. А как переночевали они да сговорились обо всем, захотел он коня опробовать. А жеребчик-то норовистый был, я ж уже говорила. Ну и сбросил он Хуберта. Да не просто сбросил, а в самую глубокую лужу во дворе, прямо в дерьмо поросячье… И мне бы, дурище этакой, промолчать, а я тут и рассмеялась…

Представляя себе эту картину: покрытого ровным слоем грязи жениха, я недоуменно пожала плечами. Может, конечно, кому-то это и смешно, а мне скорее было жалко парня, но и большой беды в смехе я не видела. А сестра между тем закончила рассказ:

-- Сам-то он, может, и простил бы, а вот папенька его нахмурился да и молвил: «Непочтительная она! Не надобно нам этакую!». Договор-то брачный еще не подписали. Это надобно было в город ехать, к законнику. И сколько потом я ни рыдала и прощения ни выпрашивала, а так и убрались они со двора нашего. Отец мой осерчал и на меня, и на матушку: мол, опозорили его перед гостями. Еле-еле у него мамушка моя три золотых выклянчила мне на вклад в монастырь, – старуха опять набожно перекрестилась и тихо добавила: – Конечно, первое время бунтовала я и плакала, а потом и смирилась, и Господа в свое сердце приняла.

От этой истории на меня повеяло жестокостью и средневековой темной жутью: из-за одного легкомысленного поступка молодая девушка лишилась нормальной человеческой жизни. Ни семьи у нее, ни детей, ни даже своего угла!

«Ни за что в монастырь не пойду! Если уж с графом совсем невмоготу будет, лучше сбегу и попытаюсь как-нибудь сама устроиться. В конце концов, я молодая и здоровая. Или шить начну на заказ, или булки какие-нибудь печь буду. Но вот так еще лет пятьдесят, как мышь под веником сидеть… Лучше уж убиться, чем в монастырь.».

***

Я успела некоторое время даже поспать, но все мы, те, кто оставался, вскочили со своих кроватей, когда с бала вернулись остальные. Я с радостью увидела, что у Ангелы, как почти и у всех девушек, на руке поблескивает колечко. Впрочем, судя по кислому выражению лица сестрицы, жених ей вовсе не приглянулся.

Все же здесь, в этом мире, я инстинктивно ощущала сестру как самого близкого человека. Наверное, поэтому я ожидала как минимум разговора. Мне хотелось, чтобы она хоть что-то рассказала о своем предполагаемом браке, чтобы мы обсудили, чем и как сможем помочь друг другу. Жить, не имея рядом хоть кого-то, с кем можно поделиться думами и чувствами, слишком тяжело. Однако Ангела, небрежно отмахнувшись от первого же вопроса, недовольно буркнула:

-- Потом, Ольга. Все потом… Я сегодня устала как собака! – с этими словами она юркнула под одело к Кларимонде и закрыла глаза, изображая мгновенный сон.

Задремала я, конечно, не сразу и снова слышала, как шепчутся Ангела и госпожа Люге.

Этот шепот так растревожил меня, что с утра я внимательно наблюдала за сестрой, вполне серьезно опасаясь от нее пакости. Однако все было спокойно. Даже единственная среди всех девушек все еще не окольцованная Кларимонда, кажется, совершенно не жалела о том, что не нашла себе жениха. Впрочем, от остальных нищих претенденток ее отличало богатство, и монастыря госпожа Люге могла не бояться. Поэтому ее бодрое настроение казалось мне вполне естественным. Пожалуй, необычно было то, что за завтраком Кларимонда обратилась к графине с просьбой не выводить ее на бал на третий день:

-- Вы же понимаете, достопочтенная графиня, что все самые достойные мужчины, те, что побогаче и хорошего рода, успели связать свою судьбу в первые два дня. За совсем уж нищего я и сама не хочу выходить замуж. Видно, так и придется мне сирой вдовой век свой куковать, – наигранно грустно произнесла она. Смотрела вдовушка при этом, как ни странно, на графа Паткуля, сидящего рядом с хозяйкой дома. Граф же на эти женские страдания никакого внимания не обратил, увлеченно обгрызая жареную куриную ногу.

Впрочем, дождавшись от графини Роттерхан согласного кивка, госпожа Люге уткнулась в свою тарелку. И больше, кажется, до самого ужина ничего странного не произошло.

Глава 23

Почти до ужина я была занята довольно интересным делом – читала местную газету. Попала она мне в руки совершенно случайно: увидела, как горничная несла ее на подносе из комнат графини. Там я ни разу не была, но двери в хозяйские покои отличались от обычных и размерами, и двойными створками, и богатой резьбой.

-- О! Подожди, пожалуйста.

Горничная остановилась и с удивлением глянула на меня:

-- Что вам угодно, госпожа баронетта?

-- Скажи, эта газета… Что ты сейчас с ней будешь делать? – кажется, своим вопросом я сильно удивила девушку.

-- Сейчас, госпожа баронетта, я положу ее в холле. Завтра за ней зайдет лакей баронессы Келлер и отнесет ее хозяйке. Я могу идти?

-- Нет-нет, подожди минутку, – я даже взяла горничную за локоток, опасаясь, что она убежит. – Скажи, ты не могла бы оставить газету мне? Обещаю, что я буду очень аккуратна и к вечеру положу ее на место.

Девушка растерянно посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на монашку, стоящую за моей спиной, и вопросительно подняла брови:

-- Можно оставить, сестра?

Сопровождавшая меня сестра-монахиня двигалась так тихо и была столь ненавязчива, что я временами забывала о ее существовании. Сейчас я резко развернулась и умоляюще уставилась в её постное лицо:

-- Пожалуйста-пожалуйста! – я умоляюще сложила руки на груди. –Я буду очень аккуратна и ничего газете не сделаю!

Монашка недовольно пожевала тонкими сухими губами и сварливо ответила:

-- Это зачем бы баронетте из приличной семьи такое понадобилось? Газета – мужское развлечение, а у женщин и своих забот полно.

-- Сестра, а давайте спросим у горничной, от кого она несла газету. Ну, скажи, милая, кто читал? – обратилась я уже к самой горничной.