Русская война. 1854 (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич - Страница 42

Несколько мгновений крика и матов, а потом все тот же морской офицер громко объявил конец тренировки. Тренировки? Анна с удивлением смотрела, как еще недавно участвовавшие в ожесточенной перестрелке солдаты обнимаются, шутят и помогают товарищам выбраться из окопа. Потом они зачем-то ощупали друг друга и начали собираться в стороне, строясь в две ровные линии.

— Думаю, наше появление заметили, и будет невежливо не подойти, — сказал Гейнрих и тут же поспешил вперед. Анна хотела было возмутиться, но потом поняла, что ей и самой очень интересно, что же тут происходит. Тем более, кажется, появление синяков на солдатах имеет все же более таинственную причину, чем ей казалось раньше.

Впрочем, даже тренировки — это не повод рисковать здоровьем солдат в обычной жизни! Девушка решительно поджала губы и последовала за начальником госпиталя.

— Ты видел⁈ — я ткнул хмурого Игнатьева в плечо. — Только одного солдата потеряли! Десять против тридцати! В атаке!

— Это нечестно было, ваше благородие, — не выдержал ефрейтор. — Эта светящаяся ракета! Кто знал, что подобное возможно?

— Да, очень интересная задумка, — согласился довольный представлением Ильинский. — И ведь у нас были световые ракеты, да и те же самые парашюты, чтобы они подольше висели в воздухе, но… Использовать их не в море, чтобы показать себя, а на суше, чтобы ослепить врага — Григорий Дмитриевич, умеете вы удивить!

— А еще они были ярче, чем те, что мы использовали, — мичман Прокопьев, пришедший вместе с капитаном, не удержался в стороне от разговора.

— Кое-что добавили, — я не устал углубляться в детали. — Есть один металл, который ярко горит при не самой высокой температуре[2]. Вот мы с Дмитрием Александровичем и засыпали его стружку в осветительные ракеты.

— Горящий металл… Все-таки наука — удивительная вещь, — Ильинский мечтательно зажмурился. Несмотря на возраст он порой походил на мальчишку-мечтателя. Впрочем, как и почти все знакомые мне офицеры. Такое вот время.

— Григорий Дмитриевич, но вы же победили не только за счет вспышки? — спросил Прокопьев, изучая записи с прошлых боев. — Вы просили отмечать потери на разных этапах боя, и раньше даже при численном превосходстве атака в штыки не обходилась без потерь. А тут вы потеряли человека от случайной пули, и все.

Я не успел ответить, когда к нам подошли неожиданные гости. Начальник городского госпиталя Христиан Гейнрих и та девушка, что читала английскую статью, Анна Алексеевна. Как оказалось, они повстречали моих солдат с синяками, решили, что я уж слишком далеко зашел в рукоприкладстве, и приехали разбираться.

Пришлось отвлекаться и рассказывать про то, как мы используем деревянные дубинки вместо штыков, пули из пыжей и другие мелочи. Конечно, были и эксцессы. Вчера вон осколок бутылки-гранаты пореза эхо ефрейтора Николаева. Как тот ругался… Увы, ничего лучше пока придумать так и не получилось.

— Также после каждого боя солдаты осматривают друг друга, чтобы не пропустить ничего серьезного, и при любом подозрении на травму отправляются к вам. Вон даже держим пролетку на случай, если что-то экстренно случится, — закончил я.

— Но все это так жестоко! Неужели нельзя тренироваться без таких травм? — голос девушки дрогнул, когда она задавала этот вопрос.

— Можно, но тогда, когда придет время настоящего боя, я потеряю тех, кого мог бы сохранить, — я пожал плечами.

— Полностью согласен, — поддержал меня Ильинский. — Сегодня Григорий Дмитриевич пригласил меня, чтобы показать свои тренировки. И если раньше у меня были сомнения, стоит ли моим морякам в этом участвовать, то теперь от них не осталось и следа. Вы бы только посмотрели, какие потери у нас получаются в первом штурме без тренировки и сколько выживает при такой же атаке даже просто к концу первого дня.

— Математика — бессердечная штука, — улыбнулся я. — А теперь давайте спросим у самих солдат. Ефрейтор Игнатьев, что думаете о наших тренировках?

— Если бы вы командовали нами на Альме, мы бы никогда не понесли такие потери, — просто ответил бородатый ветеран. И от его хриплого голоса по спине побежали мурашки.

— Не стоит…

— Стоит, ваше благородие, — Игнатьев нахмурился. — Во-первых, вы бы никогда не отправили нас на убой. А во-вторых, если бы и отправили, то сделали бы все, чтобы враги кровью умылись от такой встречи. Вот как сегодня с этим последним штурмом.

И он, все-таки смутившись, но взяв себя в руки, постучал меня по груди. Получилось звонко, и я с улыбкой открыл бурку, под которой был скрыт стальной панцирь.

— Взяли у кирасиров запасные, — пояснил я для удивленных наблюдателей. — В кузнице добавили наплечники, набедренники и стальной шлем…

— Прикрываете те места, которые потом сложнее всего излечить, — неожиданно заметил доктор Гейнрих. — Но, насколько я знаю, современные винтовки пробивают обычные кирасы. Или вы еще и новый металл успели открыть?

Он вроде бы шутил, но все посмотрели на меня с таким видом, словно подобное и вправду было мне по силам. Пришлось признаваться. Я рассказал сначала выдуманную часть истории, как мы в Петербурге с господином Константиновым измеряли скорость и пробивную силу пули. На самом деле все это пришлось уточнять прямо на месте, опираясь на память из будущего и смутные воспоминания об уроках физики.

— Началось все с того, что нам попались работы сначала Германа Гельмгольца, потом Юлиуса фон Майера. Знаете, что они писали? — я замер и тут же сам продолжил. — Существует одна-единственная сила. При всех физических и химических процессах она остается единой величиной… И одна эта простая мысль позволила нам по-другому посмотреть на то, как нужно защищаться от пуль.

— Разве это что-то меняет в главном принципе: чем толще преграда, тем вернее она тебя защитит? — спросил доктор.

— Именно так мы и думали раньше, — кивнул я. — Но теперь стало понятно, что все гораздо сложнее. Пуля, когда вылетает из ствола винтовки, обладает некой энергией. Когда она сталкивается с преградой, то тратит ее. Причем не только на преодоление этой самой преграды, но и на ее деформацию, на собственное разрушение, на нагревание, на получение нового импульса, если преграда будет пробита.

Не знаю, сколько еще важных нюансов я упустил, но для дела мне хватило и этой малости. В будущем, например, пули станут делать с жесткими сердечниками. Как раз, чтобы лишняя энергия не тратилась на собственную деформацию. А сейчас все проще — их отливают целиком из олова, и, добавив на кирасу более вязкий внешний слой, мы получали хорошую возможность пережить прямое попадание.

— То есть для этого вы с Дмитрием Александровичем вчера в кузне сидели? — с интересом уточнил Ильинский.

— Да, пробовали, как разные виды стали реагируют на пули. Потом добавили на стандартную кирасу полосками в несколько слоев подходящую комбинацию и… Броня потяжелела раза в два и теперь тянет на все двенадцать килограммов. В смысле, на двадцать шесть фунтов. Всех в такое не одеть, но вот штурмовым ротам придется привыкать к новому комплекту обмундирования. Причем именно комплекту. Потому что мы потом изучили, куда чаще всего попадают нашим бойцам, и добавили прикрытие плеч и головы. Бедра защищали уже под ближний бой: было бы глупо терять солдат, если им повредят проходящие там артерии.

— Получается, медицина помогает спасать жизни даже за пределами больницы, — доктор Гейнрих удивленно прижал палец к губам. — Не ожидал. Но очень приятно, что наши знания работают и таким образом.

— Именно, — я улыбнулся доктору. — Сегодня в тренировочном бою я использовал обычные кирасы. Они легче тех, что будут нам нужны, но, думаю, уже завтра новые комплекты для первой атакующей роты будут готовы, и солдаты смогут привыкать к их весу.

— Солдаты и матросы, — напомнил Ильинский.

Я кивнул, а потом махнул рукой — пора было продолжать. Сегодня весь день я буду на полигоне тренировать и дорабатывать тактики ближнего боя, завтра — мастерская, послезавтра — опять сюда… И так по кругу, пока союзники не закончат высадку в Балаклаве и не начнут подтягивать свои позиции ближе к городу. Тогда начнется уже настоящая осада.