Дом золотой - Борминская Светлана Михайловна - Страница 2

– Так у него все, что съест, сразу вылетает! – пояснила тетя Маруся.

Я приняла это к сведению, закончила умываться и пошла в свою законную на тот момент комнату. У стены стояла низкая деревянная кровать с чистым толстым бельем, пушистым от многая стирок. Между кроватью и окном квадратный стол с белоножкой и пустой, без цветов, давненько крашенный подоконник с прозрачным окном в пушинках кошачьей шерсти, и пахло сухими цветами, а совсем даже не котом-женихом. Рассохшийся коричневый шкапик в углу и на нем тусклый, с зеленью, самовар с вензелями и медалями и выпуклые слова на нем: «Боже, храни царя-батюшку!»

– А зараза Тишка его ни в грош не ставит! – буркнула мне вслед тетя Маруся.

Так в первый раз услышала я про Тишку – кошку Фаины, тети Марусиной соседки, к которой позади дома протопталась широкая тропа. Сам Фаин дом глядел фасадом в целых шесть окон на параллельную соборскую улицу имени командарма из местных – Пухлякова Израила Сократыча, о котором, заваривая чай и быстро переворачивая оладьи на огромной сковородке, начала рассказывать моя квартирная хозяйка. Из ее рассказа выходило, что командарм был сущий орел – нет, сокол, нет, все-таки орел!

Я завтракала, прислушивалась, рассказ мне был не совсем понятен, особенно детали из восьми жен командарма в разных городах... Да и чай был странный на вкус – то ли из смородины, то ли из вишни, и когда тетя Маруся убежала во двор за дровами, я вздохнула и предположила, что пьянство ее прежнего жильца с большой долей вероятности может быть связано или с буйством хозяйки, или с ее любовью оглушительно пообщаться.

Положив деньги за два месяца на теплую перевернутую чашку, я накрасила губы и выскочила на улицу, застегиваясь на ходу.

Солнце переворачивалось в небе, капали с крыши золотые капли, шел одиннадцатый час среднерусского утра. На голубом снеге под яблоней нежился толстый Вася, весь в ямках на сдобном кошачьем теле, и выкрикивал баском:

– Как хорошо! Как же хорошо! Жить-то как прекрасно!

– Оладий обожрался! – кивнула на кота тетя Маруся, с охапкой розовых ольховых поленьев заходя в дом. – Пойду квашню поставлю.

Так я и прожила пять лет, наблюдая кота и привыкая как к своей к тете Марусе.

Эта история – небольшая и не займет много бумаги, но зато она – из двух частей, очень компактных. Вторая часть про собственно «дом золотой» и про то, как Фаину за этот дом хотели убить. Или, если помягче выразиться, сжить со свету.

А первая часть называется ЛЮБОВЬ.

Часть I. Любовь

Про дом

Он стоит на самом краю Соборска – высокий, из черных бревен, с окнами в темных деревянных наличниках.

Тетя Фая Хвостова – одинокая тетушка, старая девица, или девушка, – в свои бархатно-плюшевые шестьдесят с чем-то лет проживает в нем.

Счастливая хозяйка белой, как снег, коровы Малышки, кошки и пары котят занимает правую половину в три окна, а левую – ее родные брат Юра и сестра Зоя со своим мужем Валентином. Но живут они только в теплые месяцы, и не постоянно – так, приедут на двух машинах, потом уедут, потом снова, глядишь, тут как тут.

Сенька-хохол

Дом. Одно название, а не дом.

Скелет динозавра, случайно выползший в наши дни.

Доски чердака в осеннюю ночь похлопывали, как продрогший мужичок на остановке, а двери, пыльные и вздыбившиеся, плохо закрывались в расшурованных дверных коробках, но жизнь, которая совсем еще не прошла, хоть и век миновал, – дышит из всех шести окон на черном фасаде.

– Какой домина!

– Домовина несусветная, – пятился какой-нибудь приезжий-заезжий, перепутав названия жилья и гроба.

– Даже не знаю, даже не знаю, кто ж в нем живет? – продолжал вглядываться в старину и никак не мог отойти.

– Я бы со страху помер, а не заснул бы в нем, там небось привидения в чехарду играют... Гляди-ка, сад-то разделенный, а из окна бабка глядит!

– Два хозяина, выходит.

– Пойдем поближе?

– А чего я там забыл?

На правой крепкой калитке висел мешок под навесом из дранки – на куске фанеры надпись от руки «Почта» и внизу меленько: «Фаина Александровна Хвостова, молоко в 10 и 19 часов, цена магазинная».

– Во дает, спекулянтка!

Полоумные дачники приходили в десять вечера, а умные – в десять днем и в семь часов после вечерней дойки.

А на другой калитке, сплошь из ржавых проволочных каркасов, висел обычный почтовый ящик в ошметках старой краски, – по виду свидетель эпохи, свернувшей мимо этого ящика аккурат в наше непонятное будущее, – с выведенными на нем белилами двумя словами: «Семья Нафигулиных».

– Надо же, – прочитав, в удивлении отходил приезжий или прохожий.

Тете Фае в ту пору было чуть-чуть за шестьдесят, но она еще бегала, если в боку не схватывало. Бегала навроде пули или даже снаряда, что со стороны выглядело несколько дерзко, особенно в сравнении с несколькими еле двигающими телесами сорокалетними соседками.

Махно в юбке, Файка-зазнайка, дикая – с ударением на втором слоге, – такие вот прозвища время от времени слышала в свой адрес Фаина Хвостова, когда шла со своей белоснежной коровой по улице. Шла и улыбалась так, чтобы никто не видел, а то еще подумают, что счастливая.

Самое-то лучшее прозвище у нее было – Сенька-хохол. Так Фаю назвал папа Сашенька, убитый через два года на той войне.

А называл ее Сенькой, когда учил шестилетнюю Фаинку мести пол. Фаинка заметала мусор во все темные углы, чтобы не колготиться с совком. За что и получила на всю жизнь в подарок и «Сеньку» и «хохла».

Плохие слова, или Женщина с мешком

Можно жить в счастии, а можно и не жить.

Чем меньше произносишь вслух плохих слов, тем счастливей будет человеку, который делит с тобой жизнь.

И молодой тетя Фаина предпочитала слушать, и в старости, когда доживала свой век с мамой Катей, не очень-то любила разговаривать. Все больше вздыхала и улыбалась, да вот завела «Лапипундию» – большую тетрадь, куда записывала все события и происшествия, мысли и свои обиды, которые довелось пережить.

Мама Катя, вырастившая одна троих деточек, нраву была крутого, за словом в карман не наклонялась, и поругаться была мастачок. Но не от зла, а от тягот, когда из двух прекрасных вещей – слез и поорать – выбираешь «поорать». Убили на войне мужа Сашеньку, осталась она, трое детей и старики-родители. Как дальше жить? Только поминая чертей, и удавалось.

До войны была маленькая тоненькая модница с прозрачной кожей и шелковыми волосами, а во время и после войны надсадилась, и в тридцать пять лет не выдержал позвоночник маленькой женщины – от горьких трудов надломился и вырос горб.

И дети видели, как у матери рос горб, и мать ее старая видела, и видел старый отец.

В войну и после войны, да и сейчас в селе нередко увидишь Женщину с мешком. Тащит что-то домой для хозяйства или траву для скотины, тащит в общем...

Голубой застиранный рабочий халатик из сатина, резиновые высокие галошки с бурочками или шерстяными носками, платочек на голове в выцветших пионах, идет по обочине, мимо, прокалывая воздух, несутся машины, в которых сидят люди с более сладкой судьбой, и несет на спине мешок с чем-то домой. Для деточек. Для теленочка или козочки. Еду, какую смогла заслужить за этот день.

Про Тишку

Сегодня, как и тридцать лет назад, тетя Фая умылась, сполоснула ноги в тазике, завела назавтра будильник и, боком уложив себя на пружинистый диван, вытянула из-под пестрой подушки старый-престарый «талмуд», на обложке которого печатно и красиво было написано: «Лапипундия». Открыв первую страницу, тетя Фая прищурилась и прочла известное ей и так:

«В тридцать восьмом году, помнится, ела я макароны с яичком...»

Тетя Фая закрыла глаза и увидела и себя, и маму с отцом, и сестру Зою, которой было о ту пору не больше двух лет. До войны тогда было, как до колодца дойти, будь она проклята.