Дом золотой - Борминская Светлана Михайловна - Страница 14

– Смотря с кем, – необычайно кротко сказала моя квартирная хозяйка и, повращав глазами, побежала вдоль улицы, останавливаясь возле каждой калитки и всплескивая конечностями.

– Генеральша померла! – все три дня до похорон шелестело по улице.

– Да нет, она не померла, а в бензовоз врезалась или в автопоезд... Столько людей поубивала, дура пьяная!

– Нет и нет! Генеральша Любаша на своей алой, как кровь, машине, – в полной темноте у своей калитки рассказывала школьница Орлова другой школьнице Метляевой, – в хрустящую морозную ночь влетела в ядерный карьер, там за городом и за лесом и леском...

– Но там же!.. – пугалась беленькая Метляева.

– Ну и что же! Карьер только в середине занят свалкой с радиацией, а Любаша врезалась в самый его край... Там яма сто сорок метров вниз ступеньками, мне папа говорил, да-а-а... Вот она туда-то и сиганула, сбила ограждения и на скорости сто девяносто девять в час!..

– Маринка, не бреши! – возник отец Орлов за спиной у дочки. – Иди в дом, болтушка.

– Ну, пока!

– Ну, пока! Завтра контрошка по алгебре или по французскому?

Тетя Фаина в таких разговорах не участвовала, но тоже была опечалена и до самых похорон не верила ни в какую, ну, с чего же это умерла сочная пятидесятилетняя, очень живая Люба?

Любаша вблизи... Любашин хохот. Улыбалась так. И то, что не было у них детей, когда-то обсуждалось всей улицей, еще тогда, как приехали они в Соборск, в самом начале после постройки их чудесного дома.

– Не все, – говорили тогда некоторые, – не все жуликам-генералам подвластно, чего-то и у них нет! А у нас вот в каждой избушке на всех стульчиках по дитю сидит.

Домыслы остались во вчерашнем дне, а в действительности имела место обычная автокатастрофа. Голубая «Краун-виктория» врезалась на молниеносной скорости в полный молоковоз... Всмятку. Обычная история. В крови генеральши спирту не нашли, в крови водителя молоковоза также, кроме молока, ничего не обнаружили.

Поздним утром все и произошло, на оживленной трассе ЕД-19. Скорее всего, тормоза подвели, но «Краун-виктория» выгорела так, словно сперва взорвалась. Молоковоз также восстановлению не подлежал. А водитель ничего. Говорит, если кости срастутся, так на другой молоковоз пересядет, если, конечно, кошмары прекратятся. Беда прямо с этими кошмарами.

Хоронили не в Москве, а в Соборске, двадцать человек всего-то провожали Любашу на кладбище. Нет, на улице-то, когда вынесли полированный гроб из высокой военной машины, проститься народу пришло больше, но на кладбище, а оно дальнее – ехать и ехать, – попало всего двадцать человек, и в числе их Марья Михайловна Подковыркина, которая плакала навзрыд и всегда очень жалела мертвых, но не всегда живых.

А тетя Фая и не думала туда ехать, хоть и жалко ей было чужую жизнь. «Пусть бы себе жила», – думала Фая, ставя свечку и зажигая лампадку за упокой Любви...

– Фая, Фаечка, – рассказала после похорон в кухне у Фаины Маруся. – В гробу, представь, лежала горелая земля и все! Почти ничего не осталось от Любаши. Личико с кулачок и в платочке серебряном. Глазки у нее где-то внутри гроба и зажмурены очень-очень.

Маруся сглотнула и раскрыла было снова рот.

– Кончи! – взмолилась Фаина. – Маруська, кончи! – и заткнула пальцами уши.

– Очень-очень! – громко повторила тетя Маруся. – Эдуард, как отпел батюшка покойницу, подошел, поцеловал ее в платочек на лбу, закрыл гроб на ключик и положил его в карман... И похоронили ее, завалили землей... Фая! Да ты где, Фая?

Тетя Маруся оглядела пустую кухню, топнула на котят галошиной, чтоб не воображали, и выскочила в сени.

Бидон с нитроглицерином?

И так-то не принц Эндрю, а уж после похорон жены генерал Эдуард Бересклетов стал похож на свою прежнюю тень. И когда на второй после похорон Любы день акустический колокольчик блямкнул внизу, генерал так и не встал с кресла в глубине каминной. Горевал. Только через полчаса, когда охранник и по совместительству денщик Эммануил доложил о пришедших, генерал выглянул в окно.

У раскрытых настежь ворот стоял сам начальник Соборского УВД полковник Шафранов, чуть поодаль участковый южной части города Кладовкин и какой-то человек с таким лицом, про которые обычно кратко говорят – из органов.

После положенных и обязательных сердечных слов об усопшей генерала попросили вспомнить, не было ли чего-то необычного в последние дни, даже не дни, а недели. Угроз там или наоборот каких-то подарков, которые могли подарить, оставить, передать?

– Не понимаю. Скажите без загадок, что вы имеете в виду? – спросил генерал, продолжая думать: разве любят мужья своих жен, прожив тридцать лет? Нет, конечно, хотя... Я, кажется, любил, или нет? Редкий человек любит свои морщины или уши, которые к старости отвисают и отвисают ближе к земле.

– Так вы не помните? – не умея говорить без загадок, снова спросил Шафранов, незаметно, как ему казалось, разглядывая начальника унитарного предприятия по захоронению ОЯТ.

Генерал сидел в домашней одежде – кремовых брюках из плотного хлопка и рубашке в тонкую полоску, в каких обычно отдыхают у камина французские буржуа, и с длинным лицом цвета недельного дождя. Он, этот человек, присланный из Москвы, так диссонировал с двумя бравыми провинциальными милиционерами, у которых и глаза, и щеки, и губы блестели ярко, как спелые ягоды. И свинцовый на вид сотрудник из органов тоже выглядел не инвалидом.

– Не понимаю, – повторил Бересклетов и замолчал, глядя на сидящих напротив него Шафранова и участкового Кладовкина. Разговор происходил в большой деревянной комнате на первом этаже, в которой пахло, как в лесу.

– Водитель молоковоза, в который врезалась ваша жена, утверждает, что сначала что-то взорвалось в салоне ее машины. И только после этого иномарка вашей жены потеряла управление.

– И? – пожевал губами Бересклетов и вздохнул.

– Хотя бы предположите, – наклонил голову полковник Шафранов, – что могло послужить взрывом в салоне «Краун-виктории» вашей супруги?

– Я не знаю, – через какое-то время твердо сказал Бересклетов. – Разве такое могло быть?

– К сожалению, – уже уходя, повторил полковник Шафранов. – Могло. Может, что-то вспомните? Не сразу...

Я ведь давно не люблю ее. Или люблю. Как можно любить свои кишки или шишку на ноге? Но без своих мокреньких кишок или без этой мозоли, генерал согнулся в три погибели и пощупал шершавый натоптыш через пятисотрублевый носок. Но без них я не я. Они мои. Зачем ее не стало? Зачем она сгорела? Лучше бы бегала, ругалась с зеркалом, из которого на молодую душой Любу сердито поглядывала старая русская тетка в буржуазной одежде.

Что Любаша не возила в своей «виктории» гранаты РГД-5, пластит, завернутый в «МК», и бидон с нитроглицерином, Эдуард Бересклетов мог поручиться головой. Мог. И никаких угроз, подарков, чужих вещей в последние пять лет не получал.

Ну, не считать же угрозой подернутые дымком чего-то, что еще только предстояло познать, дожив до своих девяноста лет... Генерал Бересклетов с трудом вспомнил, как старый дедушка, живущий напротив, – как его там? – Ефим Гаврилыч Голозадов, поглядывал на него. Эдуарду было ясно и понятно без слов значение такого взгляда. Он и сам не раз так смотрел на своих врагов. Где они теперь? А их нет. Так получилось, что всех врагов Бересклетова обычно «съедала моль».

Кстати, последние полгода дедушка, едва живой и пыльный, как и все старики, на Эдуарда не глядел. Так, поглядывал. Жил себе, копался на грядках, ходил куда-то, стуча палкой с такой силой, что только искры из асфальта высекал. А сам-то дряхлей мумии. Даже как-то поздоровался. Увидел генерала и «здравствуй» говорит. И даже с Любашей у него был минутный разговор, когда она объезжала деда на дороге, не дожидаясь, пока тот свернет на обочину.

Любаша, Любаша, улыбалась всем бабкам, не гордилась, хоть и москвичка, а все равно русская, ну баба и баба...