Вечное (СИ) - Вересень Мара - Страница 16

– Молодость? – спросил подкравшийся Став. Если была нужда, невысокий, но крепкий и обычно шумный гном умел и передвигаться бесшумно, и возникать из ниоткуда.

– Я вслух говорила?

– Зачем? По лицу видно.

– Так не старая же вроде…

– То-то и оно, что вроде, – ответил Став, подумал, полез за пазуху, где прятал трубку и смесь для курения. Доставал очень редко, но всегда с собой носил. Присел на ступеньки.

Резво скачущий поперек двора к нам стажер Пештин, остановился и сменил направление, пошел к другому входу, обычному, а этот был “Только для”. Тут ходить, а тем более сидеть – заслужить надо.

Я пристроилась рядом с комиссаром. Солнце грело в макушку, сизоватый дымок гномьей трубки был почти не виден, лучший в Нодлуте специалист по посмертному допросу, и один из лучших некромантов-практиков мечтательно и немного печально улыбался в усы.

– Были у меня в детстве ботинки. Красивые. Красной кожи с пряжками. Батя на ярмарке в Нодлуте купил к именинам. Очень я их любил. Носил, не снимая. Даже когда малы стали. Пальцы стер до волдырей, а все равно… Пока мать не отходила розгой, так что в аптекарской лавке мазь за пять чаров покупать пришлось. И для ног и для места, откуда они растут. Не доходило до меня, что когда вырос, другие ботинки нужны.

– Ботинки?

– Ну или эти, Тьма, сандалеты. Что в Лучезарии на пляже носят. Пальцами наружу. Чтоб не мешало ничего. Так что давай, Гарпия, обуй их там всех. Поняла? Иначе на порог не пущу. Будешь, как супружник твой, котом в дыры лезть, потому что тянет, где тепло.

– А вы там будете, мастер Став?

– Все там будем, – загадочно изрек гном.

Я встала и ушла. Не прощаясь. По традиции. Потому что хотела сюда вернуться. Хотела сюда возвращаться. Даже котом и в дыры.

Мой новый мобиль “Мартон Астин Хинэ”, полученный взамен раритетного “маарда”, кричаще некромантский и черный, странно смотрелся на надзоровской стоянке. Как модельная туфля среди домашних, удобных, но неказистых. Обувные аллегории Става пришлись душе по душе. И эту душу грело, что мои туфли теперь моднее, чем у “кота”, пусть утешается своей гривой.

Обмен ценностями между мной и ана Феррато состоялся вчера. Затем пришлось съездить к нотариусу, чтобы оформить взаимное дарение, и где-то там по пути кто-то сказал про скрепить и поесть, и я показала вампирам “Погребок”. Пышко был мне очень рад. Гостям тоже. Сначала, а потом не очень, потому что Эверн прибалдел от Годицы. Урчал ей комплименты, называл богиней домашнего очага, норовил облобызать пальцы и лопал все, что ему приносили. Я наблюдала и пыталась угадать, сколько еды может поместиться в умеренно сложенного вампира, но так и не угадала. Лайэнц отведал гуляш и томатный суп, уселся в уголочек и шуршал там карандашом. Я думала, чертит что-то или изобретает, а он – рисовал. Годицу. В очень странной манере. Будто она была механизмом, но живым.

– Меня один эльф научил, давно. Эста Фалмари, – улыбаясь темными, похожими на вишни, глазами пояснил ана Феррат. От улыбки его внешне вполне молодое лицо, будто покрылось сеточкой тонких кракелюров, как на старой картине, и сделалось от этого приятнее. – Я вам очень благодарен, детка. За звонок вашего сына, за “маард”, за ужин этот, за Эверна, который улыбается, потому что здесь ему пахнет домом, и за память.

– Кем была для вас та женщина, Малена Арденн?

– Искра. Она была моей искрой, – тепло улыбнулся Лайэнц, не размыкая губ. – Я еще немного повыгуливаю Эверна, а вы езжайте домой, детка, вас там ждут. Это очень важно, чтобы кто-то ждал. Тогда есть ради чего возвращаться.

И вот я возвращалась и думала, отдал ли Феррато свой странный рисунок Годице или себе оставил? Дара свои редко кому дарила. Могла показать и тут же спрятать. Или и вовсе сжечь. Она любила живой огонь и всегда устраивала в гостиной лежанку из одеял и подушек, когда большой камин разжигали. Особенно любила, когда Мар просился “в гнездо”.

Не проходило и нескольких минут, как Холин, по обыкновению, занимал собой все пространство, а дочь хомячилась у него на животе. Лайм, ревнуя, тут же лез под бок, а я наблюдала из кресла, как пламя искрами отражается в их глазах. Три пары родных глаз. Потом Марек бросал в мою сторону что-то вроде “Ну сколько нам еще ждать?” и их тихие посиделки превращались в кучу-малу, потому что в гнезде становилось тесно и шумно:темные детишки хотели мать себе, глава темного семейства – себе.

Мы давно не разжигали камин. Может поэтому все так случилось?

18

Войдя в дом, я застала дочь как раз перед камином. Огня в нем не было, но Дара в окружении подушек валялась на ковре на пузе, помахивая ногами в полосатых школьных гольфах, и что-то увлеченно разыскивала в магфоне. Рядом лежал включенный планшет домашней сети и раскрытый альбом с магфото. Как-то, когда я еще ждала Рикорда и мне решительно нечем было заняться, кроме магистерской, я занялась тем, что собрала небольшой семейный альбом. По старинке. Даже стразики (тьфу-тьфу пакость) местами были налеплены. Это мне Най помогал. Пока он был мал, любил все блестящее, как сорока.

Дара поманила меня рукой. Я обошла столик с креслами и Копатьевский диван, сбросила форменную куртку, избавилась от ботинок, и теперь мы плющили животы рядышком. Дара хихикнула, обнаружив у меня на ногах носки разного цвета (ну, торопилась!), и как цыканская предсказательница рунные карты-отар, разложила веером с десяток снимков Марека. Еще несколько были предложены к рассмотрению на планшете, и один – на мониторе магфона. Роднило картинки не то, что на всех был магистр-тьма-Холин, а выражение тьма-Холинской физиономии. Незнакомым был только тот, что на экране магфона.

– Это что за ярмарка тщеславия? Школьное задание?

Дочь качнула головой, смахнула копию снимка на повисшее рядом вирт-окно и показала сообщение из домашней сети. Организатор-оформитель Центрального просил самый любимый снимок замнача по оперативной работе для организации и оформления поздравления к юбилею. Я тут же отгребла в сторону все, кроме снимка с вирт-окна. Это был снимок портрета.

На него невозможно было смотреть без изумления. Марек, еще молодой и не испорченный работой в Восточном и знакомством со мной, явно позировал художнику. На Холине был черный, стилизованный под старину костюм, черная рубашка с черными кружевами и черный шейный платок. В левой руке молодое, видимо, только-только покинувшее стены Академии светило темной магии держало череп, правой изображало темный пульсар на минималках. Волосы художественно развевались, глаза с уверенностью смотрели в будущее… На заднем фоне были какие-то абстрактные покои и канделябры со свечами на полу.

– Этот, – уверенно сказала я, и мы с Дарой синхронно всхрюкнули. – Это будет сюрприз?

Дочь кивнула, упала носом в подушку и похрюкала еще и туда.

– Откуда? – спросила я, утирая слезы, можно сказать, умиления и заначивая копию и в свой магфон тоже.

– Нашла за шкафом в старой комнате папы в Холин-мар. Когда и бусы.

Почему не показала раньше можно было не спрашивать. Вещи вокруг Дары Элены появлялись и исчезали именно тогда, когда нужно, и в том порядке, как полагается. Потому что.

Не быть мне настоящей матерью. Настоящая мать была бы куда более прозорлива и быстрее бы сообразила, что это означает. Ведь так просто сложить предка прорицателя, собственные мытарства с видениями и странноватое поведение дочери.

А еще мне кажется, что самым первым догадался Рикорд, потому они, как птички-неразлучники, вечно вдвоем. Лайм оберегает сестру с исключительно Холинской настырностью – проще принять, чем избавиться. И за мной пытается. Кота этого фальшивого науськал. Теперь каждое утро начинается с волосатой черной морды и слюней. А раньше начиналось… да почти с того же. Ничего, вот покажу всем, кто тут самый магистерский магистр, тогда может и снизойду. Только чтоб никакого склея поблизости и столов. Милое романтичное место, темное и безлюдное…