"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Абрахам Дэниел "М. Л. Н. Гановер" - Страница 278

— Да, Маати-кво, — прошептала Ванджит.

— Сомневаюсь, — сказал он. — После того, что я видел сегодня, я очень сомневаюсь в этом.

Она тихо заплакала. Маати открыл было рот, собираясь сказать что-то резкое, что еще больше унизило бы ее, и остановил себя. На мгновение он опять стал мальчиком, находившимся в том же коридоре. Он почувствовал, как зимний холод насквозь пронзает тонкую одежду, почувствовал слезы на щеках, когда более старшие мальчики насмехались над ним или Тахи-кво — лысый, жестокий Тахи-кво, который потом стал дай-кво — бил его. И он спросил себя, неужели его учителя испытывали такие же страх и гнев, или это было что-то другое, более холодное.

— Исправь это, — сказал Маати. — Сделай Ашти Бег такой, какой она была, и никогда, больше никогда не используй силу андата в мелких распрях.

— Да, Маати-кво.

— И вымой горшки, когда придет твоя очередь.

Ванджит приняла позу, которая была обещанием и выражением благодарности и ушла. Ее тихие всхлипывания заставили Маати почувствовать себя униженным. Если бы они были в городе, он пошел бы в баню или на какую-нибудь площадь, послушал бы пение нищих на углах улиц и купил бы еду с тележки. Он постарался бы забыться на какое-то время, возможно в вине, музыке, редко в игре и никогда в сексе. Но из школы не сбежать. Он пошел, оставляя за собой каменные стены и воспоминания. Потом сады. Потом низкие холмы, заполнившие местность к западу от зданий.

Он сел на источенный ветрами склон холма и стал смотреть, как солнце идет через послеполуденное небо, его голова раскалывалась от мыслей, стремившихся в сотню разных сторон. Он был слишком жесток с Ванджит. Он был недостаточно жесток с Ванджит. Пленение Ранящего чересчур проработано, недостаточно глубоко продумано, обречено или почти совершенно. Ашти Бег была неправа, совершенно права или оба сразу. Он закрыл глаза и дал солнечному свету бить в них, превращая мир в золото.

Через какое-то время суматоха в сердце унялась. Мимо прошмыгнула маленькая ящерица с синим хвостом. Он любил охотиться на ящериц, когда был мальчиком. Он много лет не вспоминал об этом.

Было глупостью думать, что поэты чем-то отличаются от других мужчин. Других женщин, потому что Ванджит доказала, что их грамматика работает. Ошибка, которая сделала школу тем, чем она была, которая исковеркала жизнь так многих людей, включая его самого. Ванджит, конечно, все еще страдает от мелочной зависти и гордости. И, конечно, ей надо набраться мудрости, как и любому другому. Андат никогда не менял того, кем были люди, только то, что они могли сделать.

Он должен был научить их этому, как и всему остальному. Он должен был проводить вечера, опять и опять рассказывая им, что такое власть и какую ответственность она несет с собой. Но сейчас он сообразил, что никогда этого не делал, поскольку считал, что только Эя будет обладать властью над андатом.

Маати вернулся обратно, когда холодный послеполуденный ветер зашуршал по деревьям и кустам. Кухня была пуста, но в ней царил безупречный порядок. Сломанный камень, на котором резали овощи, заменили на гладкую доску, но в остальном ничего не изменилось. Его студентки, руководимые Эей, работали во дворе. Они усердно сгребали опавшие листья в яму для сжигания мусора и убирали полдюжину каменных плит, потрескавшихся от мороза, корней деревьев и многолетнего отсутствия ухода. Ванджит стояла на коленях рядом с Большой Кае и поднимала камни с земли. Ясность-Зрения сидел на коленях у Ирит, его глаза были закрыты, рот изображал совершенное «О». Ашти Бег, чье зрение полностью восстановилось, работала рядом с Маленькой Кае, перед ними уже собралась высокая куча красно-коричневых листьев.

— Маати-кво, — сказала Эя, принимая позу приветствия, которую он вернул. Остальные поздоровались улыбками или простыми позами. Ванджит быстро отвернулась, словно боялась увидеть на его лице гнев.

Он приковылял к большому валуну и сел на него, чтобы отдышаться. Ирит подошла к нему и, не говоря ни слова, передала ему андата. Тот завозился, простонал и успокоился, устроив лицо в складках платья. Андаты не нуждаются в дыхании. Маати знал об этом со времени первой встречи с Бессемянным, уже почти полвека. Глубокое регулярное дыхание Ясности-Зрения было обычной манипуляцией, но Маати приветствовал его. Держать на руках существо, невероятно похожее на ребенка, но неподвижное, как мертвое… это заставило бы его нервничать.

Все говорили легким тоном, особенно Ирит, и никто бы не догадался, что сегодня утром один из этой группы напал с ножом на другого. Не было никаких знаков напряженности, за исключением обоюдно соблюдаемого расстояния между Ашти Бег и Ванджит.

Большая Кае и Маленькая Кае уже ушли готовить простую еду, когда Эя бросила факел в яму с листьями. Пламя поднялось и затанцевало. Бледный дым наполнил воздух запахом осени и потек в небо. Все посмотрели на него: Ванджит и Эя, Ашти Бег, Ирит, Маати и Ясность-Зрения, который, одновременно, был Слепотой. Андат, казалось, был поглощен видом пламени. Маати протянул к огню ладонь и, почувствовав жар, мягко отдернул ее.

Они съели поджаренного цыпленка и выпили вина. К концу еды Ванджит опять заулыбалась. Когда опустела последняя пиала с вином и и последняя тонкая, темная от крови кость упала голой на тарелку, она первая встала и стала собирать тарелки. Маати почувствовал облегчение, удивившее его. Неприятности позади и уже не важно, что это было — гордость Ванджит или ревность Ашти Бег.

Маати, показывая свое одобрение, тоже стал мыть тарелки, подметать кухню и разжигать огня. Вместо обычной лекции, сегодня они обсудили слишком долгую работы над пленением. Оказалось, что все чувствовали какое-то беспокойство по поводу состояния работы Эи. Это даже успокаивало.

Он и Эя сидели вместе после того, как занятие закончилось. Маленький чайник пах горячим железом и свежим чаем. Снаружи поднялся ветер, холодный и пахучий, грозящий дождем и снегом. В теплом свете, лившемся от очага, Эя выглядела усталой.

— Утром я уеду, — сказала Эя. — Я хочу обогнать самую худшую погоду, если смогу.

— Это кажется мудрым, — сказал Маати и отхлебнул чай. Тот был все еще обжигающе горячим, но вкус успокаивал.

— Ашти Бег хочет уехать со мной, — сказала она. — Не знаю, как к этому относиться.

Он поставил на стол пиалу.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— Что она должна уйти. После сегодняшнего дня она, боюсь, будет портить работу.

Маати фыркнул и отмахнулся от опасения.

— Она оставит все в прошлом, — сказал Маати. — Все закончено. Ванджит перешла границу, и она это увидела. Не думаю, что Ашти настолько мелочна, что будет держаться за прошлое.

— Возможно, — сказала Эя. — Значит ты считаешь, что я должна взять ее с собой?

— Конечно. Нет никакой причины этого не делать, и тебе в дороге не помешает еще одна пара рук. Кроме того, мы — школа, а не тюрьма. Если она действительно захочет уйти, она должна быть способна уйти.

— Даже сейчас? — спросила Эя?

— А что еще мы можем сделать? — в ответ спросил Маати. — Приковать ее к дереву? Убить? Нет, Эя-кя. Ашти Бег не бросит работу, но, если она так решит, мы будем обязаны уважать ее выбор.

Эя молчала на протяжении пяти медленных вздохов. Потом она посмотрела на него, и Маати удивился, увидев ее мрачное выражение.

— Я все еще не могу заставить себя поверить, что Ванджит это сделала.

— Почему?

Эя нахмурилась и сжала руки. Где-то далеко порвалась веревка, державшая ставни; дерево стукнуло о камень. Порыв ветра ворвался в окно и расшевелил огонь в очаге.

— Она поэт, — сказала Эя. — Она поэт.

— Поэты тоже люди, — сказал Маати. — Мы ошибаемся. При случае мы можем быть мелочными. Злопамятными. Низкими. Ее мир перевернулся с ног на голову, и она все еще не понимает, что это означает. Конечно не понимает. Я бы больше удивился, если бы она не сделала какой-нибудь неверный шаг.

— Значит ты не думаешь, что мы в трудном положении? — спросила Эя.