"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Абрахам Дэниел "М. Л. Н. Гановер" - Страница 101

Ота посмотрел на молодую женщину напротив, которая кормила грудью младенца, и закатил глаза. Та улыбнулась и едва заметно пожала плечами. Повозка нырнула в очередной ухаб.

— Я все эти дороги прошел своим ходом, — заявил старик. — Правда, они меня истоптали больше, чем я их. Эхе-хе, куда больше!

Он хихикнул — как всегда, когда повторял эту шутку. Маленькому каравану — четыре повозки, запряженные старыми лошадьми — до Сетани оставалось шесть дней пути. Ота прислушался к усталым ногам: не пойти ли снова пешком?

Он купил у старьевщика рабочие одежды из сине-серой шерсти, обрезал волосы и перестал брить свою негустую бороду. Когда-то у него были такие длинные усы, что можно было заплетать их в косички, но на Восточных островах, где он тогда жил, над ним посмеивались: мол, косы как у женщины.

Из Сетани еще дней двадцать до порта Амнат-тана. А потом, если его возьмет на борт рыбацкое судно, он снова окажется среди островитян и станет петь песни на языке, который не освежал в памяти много лет, рассказывать байки о том, почему его свадебная отметка сделана лишь наполовину… И там когда-нибудь встретит свою смерть — на островах или в море, под новым именем. Итани Нойгу больше нет, он умер в Мати. Одна мысль о том, что придется опять начинать жизнь сначала, в одиночестве, на чужой земле, утомляла Оту больше, чем ходьба за повозкой.

— …Южная древесина слишком мягкая, из нее ничего путного не построить. Зимы очень уж теплые. А здесь растут такие красавцы, что и дюжиной топоров не свалишь, — продолжал вещать старик.

— Ох, дед, все-то ты знаешь!

Если Ота и показал свое раздражение, старик не заметил и снова хихикнул.

— Просто я все в жизни успел и везде побывал! Я даже охотился на старшего брата хая Амнат-Тана, когда там в последний раз боролись за престол. Нас была всего дюжина, зима выдалась злющая-презлющая. Моча на лету замерзала. Ой! Э-э…

Старик принял позу извинения перед молодой женщиной с ребенком. Ота выпрыгнул из повозки: слушать эту историю ему хотелось меньше всего.

Дорога вилась по живописной долине, среди соснового бора. Смолистый воздух был пряным и ароматным. Ота представил, что кругом лежит толстый слой снега, и перед глазами возник настолько яркий образ, будто он видел эту долину раньше. С запада донесся стук копыт. Ота, стараясь не ежиться, изобразил такое же любопытство, как у остальных. Уже дважды караван обгоняли посыльные на скорых лошадях. Ота знал: вести связаны с его поисками.

Когда его ложное имя раскрылось, Ота с трудом заставил себя не бежать со всех ног. Искали посыльного, который либо планирует очередное убийство, либо удирает как заяц. Никто не обратит внимания на грузчика, бредущего с караваном в предместье Сетани, чтобы навестить сестру. И все же, чем ближе подъезжали всадники, тем труднее было Оте дышать. Он приготовился к худшему: что у одного из них окажется знакомое лицо.

Их было трое — судя по дорогой одежде и коням, из утхайема; все Оте незнакомы. Они поскакали мимо, но весь караван чуть ли не хором закричал им вдогонку: «Какие вести?» Один из всадников обернулся и что-то ответил. Ота не разобрал слов, а тот не повторил. Десять дней пути. До Сетани — еще шесть. Главное — не быть там, где его будут искать.

Они добрались до постоялого двора, когда солнце висело в трех с половиной ладонях над деревьями. Двор был выстроен по-северному: толстые каменные стены, конюшни и сарай для коз — на первом этаже, чтобы зимой тепло от животных поднималось в дом. Пока купцы и охранники спорили, вставать на ночлег сейчас или спать под открытым небом, Ота пробежался глазами по окнам и обошел здание. Киян рассказывала ему, по каким признакам определить, не в сговоре ли хозяин с бандитами и не готовит ли из плохих продуктов. Этот двор она бы оценила высоко, значит, можно было не слишком опасаться.

К тому времени, как Ота вернулся к повозкам, его попутчики решили заночевать. Лошадей отвели в конюшню, повозки перетащили за ограду. Главный караванщик поторговался с хозяином и, по мнению Оты, слегка переплатил. Ота поднялся по двум лестничным пролетам в комнату, где его разместили с пятью охранниками, двумя возницами и знакомым стариком, и свернулся калачиком в углу. Комната была маленькая, а один из возниц сильно храпел. Ота решил поспать заранее, пока тихо, чтобы лучше чувствовать себя наутро.

Он проснулся в темноте под звуки музыки: басил барабан, вздыхала флейта. В простой мелодии сплетались мужской и женский голоса. Ота протер глаза рукавом и спустился в гостиную. Все его попутчики уже сидели там, а с ними — еще полдюжины незнакомцев. В воздухе пахло горячим вином и пареной бараниной, сосновыми дровами и дымом. Ота присел на старый, грубо сколоченный стол рядом с возницей.

Пел сам хозяин — верзила с заметным животиком и носом, который сначала сломали, а потом плохо вправили. Он же бил в кожаный барабан, скрепленный глиной. Его уродливая жена фигурой напоминала картофелину; во рту у нее не хватало верхнего клыка. И все же их голоса красиво сочетались, да и теплота, с которой они смотрели друг на друга, многое искупала. Ота невольно застучал в такт пальцами по столу.

Ота вспомнил про Киян, про вечера музыки, рассказов и сплетен на ее постоялом дворе, оставшемся далеко на юге. Интересно, что она делает сегодня вечером, какая музыка звучит в теплом воздухе, заглушая журчание реки?

Когда последняя нота растворилась в тишине, толпа захлопала, подвывая в знак особого одобрения. Ота подошел к певцу — тот оказался ниже ростом, чем он думал, — взял за руку и похвалил и его, и хозяйку. Хозяин зарумянился.

— Мы уже несколько лет поем. Когда дни короткие, делать нечего. Эх, по сравнению с зимними хорами Мати мы как уличные побирушки!

Ота невольно улыбнулся — и вдруг уловил в разговоре собственное имя.

— Называл себя Итани Нойгу, — говорил один из купцов. — Притворялся посыльным Дома Сиянти.

— Я с ним знаком, — отвечал другой (Ота прежде его не видел). — Я всегда думал, что он какой-то не такой.

— А тот поэт — которому распороли живот, помните? Теперь он разбирает весь Дом Сиянти по косточкам, как печеную рыбу! Вот уж выскочка жалеет, что с первого раза не справился!

— Я, кажись, пропустил свежую сплетню. — Ота изобразил самую очаровательную из всех своих улыбок. — Что там с животом поэта?

Торговец, которого он прервал, нахмурился, но Ота подозвал жену хозяина и купил на весь стол горячего вина. После этого речь рассказчика потекла свободнее.

На Маати Ваупатая напали. По мнению большинства, это сделал выскочка. Скорее всего выдал себя за посыльного, хотя некоторые думали, что он пробрался во дворец в одежде слуги или мясника. Все сходились на том, что хай послал гонцов во все зимние города за посыльными и распорядителями Дома Сиянти, а особенно за Амиитом Фоссом, под началом которого Ота служил в Удуне. Если докажут, что Дом Сиянти сознательно поддерживал Оту Мати, больше их на север не пустят. А даже если нет, им не миновать убытков.

— И никто не сомневается, что именно он убил поэта? — спросил Ота, используя все свои навыки «благородного ремесла», чтобы скрыть растущие отчаяние и отвращение.

— Они вроде как водили дружбу в Сарайкете, тот поэт и выскочка. Как раз до падения города.

Все за столом задумались о том, что это могло означать. А если Ота Мати как-то связан со смертью Хешая, поэта Сарайкета? Кто знает, до какой мерзости может опуститься шестой сын хая Мати?.. Для них это была история-страшилка, какую рассказывают по вечерам в дороге. Развлечение.

Ота вспомнил старого поэта с лягушечьим ртом, вспомнил его доброту, слабость и силу. Вспомнил, какое уважение вперемешку с жалостью в нем вызывал Хешай и как жаль было становиться соучастником его убийства. Тогда все было так сложно! А теперь об этом говорят походя, будто все понимают.

— Тут не обошлось без женщины. Говорят, у него в Удуне была любовница.

— Если он посыльный, у него по любовнице в половине городов Хайема. Боги свидетели, я бы не терялся!