Мы из Кронштадта. Том 1 - Берг Николай - Страница 21

Женщина делает шаг, и ее глаза совсем рядом. То ли язычки пламени свечей, то ли чертенята пляшут в них. Так-то у Нади глаза светло-карие, но я уже видел, что у нее цвет глаз меняется. Когда она пристрелила правозащечника в Крепости, я четко видел, что радужка потемнела, став совсем темной. А теперь – поклясться готов – можно сказать, что глаза зеленые.

Я чувствую ее дыхание. Молчим.

Наконец, меня немножко отпускает, и я с некоторым усилием выговариваю: «Прошу к столу!» Она самую чуточку улыбается и грациозно садится на подставленный мной стул. Что-то жарко мне. И руки как-то трясутся, когда я наливаю светло-соломенное в свете свечей вино ей в маленький бокал и себе – в тот, что побольше.

– Итак? – лукаво смотрит она на меня.

– Гм. Надо полагать, я должен – как старшая из присутствующих здесь дам – произнести тост? (Откуда такая чушь взялась? Вообще, что за ересь я несу?)

– Разумеется – ироничный поклон в мою сторону.

С трудом удерживаю жесточайшей судорогой шеи не пойми откуда рвущееся «За прекрасных дам!», потому как чувствую, что это сейчас будет совершенно не к месту.

Внятный внутренний голос отчетливо спрашивает: «Ты попошли, попошли, дурачина. Из шансона еще что спой. Из Любы Успенской! Интересно, получишь рыбиной в морду, или вином плеснет?»

Совет уместный. Все, надо взять себя в руки. Мысли расползаются…

– Давайте выпьем за маленькие радости в жизни. Тем более что их – эти маленькие радости – в нашей власти устроить. А жизнь, в общем, и состоит из этих маленьких радостей.

Внутренний голос ретранслирует с дикторскими интонациями: «Масляное масло масляно маслилось…»

– Идет! – отзывается Надя, и бокалы встречаются в воздухе где-то посредине между нами. Свой она взяла немного высоковато, потому певучий звон – только от моего, ее глуховато брякает.

– Странно, – говорит она, пригубив вино, – почему мой не зазвенел?

– Надо взять его ниже немного. Ага, вот так, чтоб сам колокольчик и большая часть ножки не в руке были.

– Вот так? – спрашивает она и неожиданно ловко звенит своим об мой.

– Конечно, сами же слышите.

– Красивый звук.

– Венецианцы считали, что звон бокалов отгоняет грусть и злых духов.

– Возможно. Как и колокола размером побольше. А почему вы не пробуете вино?

– Да как-то задумался.

Покачиваю бокал так, что вино омывает стенки, нюхаю ароматный запах и пригубливаю. Хорошее вино, добротное.

– И что это вы такое делали?

– Это? А так учили дегустировать вино. Был в Абрау-Дюрсо – там как раз на знаменитом винзаводе показывали и растолковывали, что да как.

– Это в Крыму?

– Ага. (Но внутренний голос тут же поправляет, напоминая, что как раз не в Крыму, а через пролив – на Тамани, это Массандра в Крыму – впрочем, не мудрено перепутать, в Массандре вина не хуже были).

– И вот так надо крутить вино в бокале?

– Точно. И потом ощутить аромат.

Она повторяет мои действия. Признаться, я не уверен, что сам все сделал правильно, но тут нельзя показывать свою неуверенность. Потому что если девушка умная, то она этого «не заметит», а глупая… Да в конце концов – меня учили так, и все тут. Особо секретный способ самых великих знатоков-дегустаторов.

– Приятный запах. Как, на ваш вкус, вино? – спрашивает Надежда.

– По-моему, очень хорошее. Но я не настолько знаток, чтобы сказать этакое положенное: вино из Авиньона, третий холм слева, западный склон, урожай 1955 года.

– Тогда мне пришлось бы тоже умничать и поправлять: мол, не третий, а четвертый холм и склон скорее северо-западный, а уж урожай точно 1956 года. Даже точнее – 1957 года. Кстати, а не перейти ли нам на «ты»? Это не будет нарушением субординации?

– Ну, мы же не в больнице. Но в больнице я все равно буду выкать.

– Как скажешь – так и будет.

– Хорошо звучит.

– Это игра была такая у наших девчонок. Скажем, договоримся с подружкой – и сегодня я так ей отвечаю, а завтра – она мне. Делать ничего не надо, но почему-то очень приятно такое было слышать. Если плохое настроение – очень помогает.

– А ведь действительно – приятно. Даже если и игра.

– Тогда я сегодня вожу. И как скажешь – так и будет. А кстати, обычно же в застолье для того, чтобы перейти на «ты» с дамой, на брудершафт положено выпить?

Под ее внимательным прозрачным взглядом я несколько теряюсь.

Тут же изпод лавки вылезает все тот же внутренний голос и ласково предлагает: «А ты расскажи своей визави, что ты пахорукий, и когда в последний раз брудершафтил, то вылил Маринке в вырез декольте полбокала ледяного шампанского!»

Сволочь! И декольте было замечательное, и шампанское отличное, а вот как-то не сошлось. Шизофрения какая-то самому с собой беседовать.

Тот же голос спокойно опровергает диагноз: «При чем тут шизофрения? Не сиди тюфяком – видишь же, волнуется девушка, хочет, чтоб ее поцеловали до поедания рыбы. Хотя зря это она переживает: если вы оба будете пахнуть, как пара тюленей, то все будет в порядке, никто ничего не заметит. И не спрашивай, что это, дескать, „все“ такое? Не вынуждай тебе отвечать в духе Филимонидеса».

– Да знаете, Надя… То есть, знаешь ли – это вообще-то хлопотное дело, я, честно признаться, просто опасаюсь запутаться в руках, не доводилось как-то раньше. Я вас… ну то есть тебя просто поцелую, а руки калачом вертеть мы будем как-нибудь потом, а? А выпьем немедленно вслед за тем как?

– Как скажешь – так и будет, – послушно отзывается Надежда. И подставляет губы.

Целоваться она совершенно не умеет. («Или умеет настолько хорошо, что может великолепно притвориться, что типа совсем не умеет», – ставит меня на место внутренний голос).

Когда наши губы размыкаются, она открывает глаза.

– Я помню, что ты сегодня не обедала, и хочу, чтобы ты отдала должное тому, что я добыл путем хитрости, обмана и подкупа. Хорошо? – отвечаю я ей на ее вопросительный взгляд.

– Как скажешь – так и будет. С чего начнем? – вздохнув, отвечает она.

– С глоточка этого отличного вина. И с салата. Как говорил один мой знакомый древний грек, сделано по рецептуре Одиссея, царя Итаки. Впрочем, Ахилл тоже такой любил, но не умел готовить. Ну, и рыба, конечно. Как?

– Очень вкусно. А кто этот знакомый древний грек?

– Некий водолаз. Он рыжий, голубоглазый и квадратный.

– О, а я его видела! А почему он древний грек?

– Черт его знает. Наверное, потому, что его родители греки. И дедушки с бабушками. А древний – знакомы уже давно. Целую вечность. Еще салата?

– Благодарю. Рыба великолепная. Во рту тает. Если окажется, что ты ее сам умеешь так готовить – мне придется поклоняться тебе, как высшему существу.

Помня, что врать грешно, а отказаться от поклонения тоже как-то жалко, я съезжаю с темы.

– Вот, кстати, насчет рыбы. Этот самый водолаз предлагает посещать бассейн. Сейчас уже жарко, самое то поплавать. Как ты к этому относишься? – спрашиваю я медсестричку.

– Интересные ассоциации. Увы, я не рыба. Я утюг или топор. В смысле умения плавать. Плаваю быстро, но строго вниз. Налей.

– Так можно же научиться.

– Да, я помню. Метод обучения «Спихни ее с мостков».

– Нет, это уж чересчур. Я уверен, что есть и более гуманные способы.

– Как скажешь – так и будет…

Рыба и впрямь оказалась гвоздем меню. Придется идти на поклон к пионерам, чтобы научили, как ее такую делать. Я вообще-то к рыбе отношусь достаточно прохладно, но это кушанье с очень нежным вкусом поразило. И Надьке определенно тоже понравилось. Апельсины она восприняла достаточно спокойно, а вот боуль, сделанный из енотовых персиков и прочего найденного в закормах родины ее приятно удивил. Всего-то фрукты с вином, а всегда срабатывает отлично…

Голова немного кружится. Из открытого окна веет теплым ветерком.

– Луна сегодня какая здоровенная! – замечает Надежда.

– Ну, еще даже не полнолуние.

Ее рука ложится на край стола. Наши пальцы встречаются. Пальчики у нее тонкие, нежные, с коротко остриженными – по-медицински – ноготками. Глаза ее блестят, и взгляд очень откровенный.