Побег из коридоров МИДа. Судьба перебежчика века - Шевченко Геннадий Аркадьевич - Страница 57

Комиссию по похоронам возглавлял член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР В.И. Воротников. Он осмелился зачитать только биографию покойного министра и ничего больше. Как рассказал мне Бессмертных, далее на похоронах на Новодевичьем кладбище среди близких родственников Громыко разгорелся спор, кто будет платить за памятник, военные почести и салют. Сын Громыко, друг моего отца еще по МГИМО, пишет, что его мать попросила М.С. Горбачева похоронить Громыко на Новодевичьем кладбище, а не у Кремлевской стены. Однако в то время там уже никого не хоронили. Я вспоминаю, как ближайшие родственники Громыко сердечно благодарили советские власти в центральной прессе того времени за то, что его похоронили на Новодевичьем. Можно вполне допустить, учитывая характер Генерального секретаря ЦК КПСС, что бывшего патриарха советской дипломатии могли не похоронить даже и на этом престижном кладбище. Как показал период его правления, М.С. Горбачеву было неизвестно такое чувство, как благодарность, как, впрочем, и Б.Н. Ельцину.

Сын Громыко пишет в своей книге, что его отец старался сохранять лояльность Горбачеву, был противником фракционности в партии, ни разу не критиковал генсека публично, но в душе в нем разочаровался и сильно от этого страдал. «Не говори мне больше об этом человеке», — сказал патриарх советской дипломатии своему сыну.

Громыко был человеком-историей, единственным из членов Политбюро ЦК КПСС, занимавшим ответственный пост еще при И.В. Сталине и оставшимся «в верхах» при всех последующих вождях вплоть до М.С. Горбачева. Громыко принимал участие в исторических Ялтинской и Потсдамской конференциях, был в 1944 году руководителем советской делегации на конференции в Думбартон-Оксе (на ней были подготовлены предложения, которые легли в основу Устава ООН), а в дальнейшем, после отъезда В.М. Молотова, возглавил также делегацию СССР на конференции, принявшей Устав ООН. Как один из основателей этой организации, Громыко в 1946 году был назначен первым представителем Советского Союза в Совете Безопасности ООН. Он имел дело со многими президентами США, начиная с Франклина Рузвельта и кончая Р. Рейганом.

Хотелось бы присоединиться к мнению Александрова-Агентова, что в целом во время своей многолетней деятельности на поприще внешней политики Громыко, безусловно, способствовал созданию солидных основ (например в области советско-американских отношений, разоруженческих проблем, европейской безопасности), опираясь на которые можно было перейти к проведению нового, более творческого и эффективного внешнеполитического курса. Но он же создал (или закрепил) за эти годы в сфере внешней политики немало стереотипов и барьеров, которые надо было преодолевать, устранять, чтобы сделать возможной новую политику.

A. Ф. Добрынин отметил, что, когда новые события и быстрые преобразования в мире потребовали иного подхода к внешней политике страны, Громыко продолжал оперировать старыми категориями и незаметно для себя стал тормозом в деятельности советской дипломатии, которой руководил столько лет. «Под конец он сам почувствовал это и внутренне переживал, но переделать себя уже не мог. В этом была личная трагедия Громыко, крупного политического деятеля советского периода».

B. М. Суходрев подчеркнул, что к концу эпохи Брежнева, и особенно при Горбачеве, стало заметно, что Громыко начал выдыхаться. У него уже не было сил держать в узде весь огромный и разветвленный аппарат МИДа. И наверное, останься он министром после 1985 года, Громыко не смог бы уже полноценно продолжать свою деятельность. Просто физических сил у него уже не было. Да и психологической готовности воспринимать перемены, когда «главный противник» чуть ли не в одночасье превратился в союзника, тоже не было. Он вряд ли смог бы так быстро превратить наши отношения из антагонистических в партнерские. С другой стороны, по мнению Суходрева, к которому хотелось бы присоединиться, Громыко постарался бы получить официальные заверения, в которых четко, на основании международного права, была бы обеспечена надежная безопасность нашей страны.

Громыко никогда бы не действовал так поспешно и необдуманно, как Горбачев и Шеварднадзе, которые стремились достигнуть договоренностей любой ценой. И кто знает, может быть, если бы генсеком в 1985 году стал Громыко, то развал СССР не был бы таким стремительным и болезненным для подавляющего большинства советских людей. Однако история не знает сослагательных наклонений.

За две недели до смерти Громыко закончил работу над своими мемуарами, которые вышли в свет в 1990 году. Они были изданы в двух томах (более тысячи страниц, тиражом в 100 тысяч экземпляров). Мемуары министра говорят о большой начитанности, эрудиции автора, о его интересных встречах с известными политиками, деятелями культуры. Однако обидно, что Громыко не захотел откровенно рассказать обо всем, что он знал, а знал он очень много, о том, как делалась внешняя политика в СССР на протяжении десятилетий, когда он был министром иностранных дел. Откровенность не была принята при советской власти. Говорят, что министр сказал следующее в отношении своих воспоминаний: «Если бы я написал всю правду в своих мемуарах, то мир бы перевернулся!» В этом не вина, а беда самого крупного дипломата Советского Союза. Громыко, в частности, дает довольно подробный и интересный портрет И.В. Сталина, которому он явно симпатизировал, но осуждал репрессии. И это неудивительно, ибо именно великий диктатор открыл ему дорогу в увлекательный дипломатический мир. Вышинского, который едва не прервал карьеру Громыко, последний назвал «мерзким по натуре». Хрущеву, третировавшему и издевавшемуся над своим министром, Громыко уделил несколько страниц своих мемуаров — в десятки раз меньше, чем Сталину, культ личности которого Хрущев разоблачил. Громыко восторженно пишет о Чичерине, а Литвинову, который дал убийственную характеристику Громыко как дипломату, посвятил полстраницы, где проскальзывает пренебрежительное отношение к этому выдающемуся дипломату. Как отмечает Л. Млечин, предложение отметить память Литвинова (уже при Горбачеве) Громыко просто потрясло: «Как вообще можно предлагать такое? Его ЦК освободил от Наркоминдела. Вы что, не знаете об этом? И за что? За несогласие с линией партии!»

Самое удивительное, что о Горбачеве Громыко пишет в своей книге весьма положительно, порой даже восторженно. Хотя в беседах со своим сыном, как отмечалось ранее, Громыко был весьма недоволен генсеком. Однако написать об этом у патриарха советской дипломатии не хватило духа. Он до самой смерти остался верен своим принципам. Между тем заканчивался 1988 год — время расцвета гласности при пустых полках в магазинах. Но бывший министр, конечно, ничего не замечал — еду ему приносили домой в специальных запечатанных канистрах. Он жил как улитка в своей скорлупе, более трех десятилетий никогда не появлялся на улицах Москвы, не заходил в магазины, музеи, аптеки, не говоря уже о ресторанах, не встречался с людьми, за исключением узкого круга правящей элиты и избранных сотрудников МИДа.

Глава 17

А БЫЛ ЛИ ПУТЧ В 1991 ГОДУ?

19 августа 1991 года. По Комсомольскому проспекту, правительственной трассе, идут танки. Все программы телевидения показывают классический балет «Лебединое озеро».

Я вспомнил, как 25 мая 1972 года, в день моего двадцатилетия, старший помощник А.А. Громыко В.Г. Макаров предложил нам с мамой два билета на этот балет в Большой театр. В то время США бомбардировали Вьетнам, и на Политбюро ЦК КПСС решали вопрос, приглашать ли президента США Р. Никсона в СССР. Но политические соображения тогда возобладали над классовыми, и президент США приехал в Москву. В журнале «Новое время» тогда вышла специальная теоретическая статья первого заместителя заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.В. Загладина, в которой утверждалось, что подобный визит даже выгоден всем социалистическим странам, в том числе и Вьетнаму, и не противоречит принципу социалистического интернационализма.