Наследник Клеопатры - Брэдшоу Джиллиан - Страница 29

Цезариону не совсем нравилась роль, которую придумал для него Ани: придавать сомнительную достоверность притязаниям крестьянина. Но ему действительно хотелось попасть в Александрию. «Ты ведь о ком-то беспокоишься, – говорил ему Ани. – Разве ты не хочешь узнать, как они там?» Юноша вспомнил о своем младшем брате, который стоял посреди двора, сдерживая слезы.

Как же там маленький Птолемей Филадельф – сын Марка Антония и Клеопатры, которому родители дали титул – царь Македонский? Его казнили? Заточили в темницу? Может, он сейчас плачет о матери и старшем брате? Какие планы у Цезаря Октавиана, нового безжалостного правителя Египта, относительно последнего отпрыска династии Лагидов?

Цезарион никогда не был особенно близок со вторым сводным братом и сестрой. Когда близнецы Александр Гелиос и Клеопатра Селена были маленькими, он, здоровый и полный сил, занимался с учителями и проводил все свободное время со своими сверстниками. Близнецов Цезарион видел редко. Болезнь настигла его, когда Филадельфу было всего два годика. В первый год болезни Цезарион чувствовал себя очень плохо – причем попытки вылечить его доставляли больше мучений, чем сама болезнь, – и поэтому он проводил больше времени, играя в спокойные игры со своим младшим братом. Маленький Филадельф был без ума от него – старший брат, самый лучший на свете, играет с ним! – и эта любовь помогла Цезариону пережить унижения, постигшие его в тот ужасный год. Он и в дальнейшем, как только появлялась возможность, проводил время с Филадельфом.

Если бы только приехать в Александрию! Прежде всего он обязательно поможет своей матери, царице. Ему нужно будет разведать, есть ли хоть какой-то шанс вызволить ее из плена. Однако он смутно ощущал, что вряд ли ему удастся чем-то помочь ей. Филадельф же слишком мал, чтобы его охраняли стражники. Наверняка за ним присматривают няньки. Если он еще жив, то Цезарион должен попытаться спасти брата.

– Я буду писать для тебя письма, – сказал он Ани.

– Так ты согласен? – широко улыбаясь, спросил египтянин. – Хорошо, очень хорошо! Тогда, может, мне принести что-нибудь из города? Папирус? Стилос?[17]

– Ты хочешь, чтобы я начал прямо сейчас? – изумленно спросил Цезарион.

Ани успокаивающе замахал руками.

– Нет, нет! Просто я хочу, чтобы таможенные документы были готовы к тому времени, как мы прибудем в Коптос. По всей видимости, мы отправимся в путь, когда ты немного поправишься. Не знаю, будет ли у меня еще время пойти за покупками, поэтому я схожу за ними сейчас. Папирус, стилос, чернила, церы...[18] Что-нибудь еще?

Цезарион в ужасе смотрел на Ани. Он весь содрогался при мысли о пустыне. Но нельзя забывать, что здесь Архедам и римляне. Да, нужно ехать. Нужно убираться отсюда как можно скорее. Если Ани будет ждать, когда ему станет лучше, это продлится целую вечность.

– Шляпу, – сказал он.

– Гораздо лучше покрыть голову платком, – посоветовал ему Ани. – Из грубой ткани, чтобы можно было дышать. Он и от пыли защитит.

– Нет, мне нужна шляпа, – упрямо заявил Цезарион. – Петре, с широкими полями, чтобы уберечься от солнечных лучей. И еще короткая хламида, которую надевают в дорогу греки.

Ани на мгновение задумался и ответил:

– Будь по-твоему. Однако придется подождать, покаты не встанешь на ноги, чтобы пойти и примерить шляпу. Хламиду я возьму на складе.

Ближе к вечеру Ани принес хламиду – ярко-оранжевого цвета, с синей каймой. Цезарион с возмущением посмотрел на нее. Всю свою жизнь он носил пурпурное одеяние, иногда – белое с золотым или алое.

Конечно же, сейчас пурпур ему надевать нельзя, но – оранжевый? Ему вспомнилось, как в честь какого-то праздника он сидел перед толпой на площади в Александрии, одетый в пурпурный шелк, приятно касавшийся тела, а вокруг головы была повязана лента с закрепленной на ней царской диадемой. Тогда над ним витал аромат благовоний, а вокруг раздавались восторженные крики толпы.

От полуденной жары в палатке стало душно, немного кружилась голова. Рана начала неприятно жечь. Оранжевый! Пурпурный предназначен для царей, а оранжевый – для кого? Для писцов, работающих на погонщиков верблюдов, и слюнявых эпилептиков?

– Это хорошая хламида, – с гордостью сказал Ани. – Ее сделали в моей мастерской. Ткань выкрашена в шафране и корне марены, а этот синий – настоящий индиго – никогда не полиняет. Клеон сказал, что в Мунде за такую ткань готовы заплатить по цене ладана.

– Она слишком яркого цвета! – скривившись, воскликнул Цезарион. – Выглядит вульгарно. Мне нужно что-нибудь потемнее. Синий или... зеленый. Или даже черный.

«Это будет более всего подходить ситуации, – подумал он. – Черный – цвет траура».

Ани насупился и закусил губу.

– Ну, с этим сложнее. На юге любят яркие цвета, поэтому я взял с собой именно такой товар. Это все, что у меня есть.

– Тогда пойди и купи... Египтянин еще больше помрачнел.

– Послушай, мальчик, я не собираюсь покупать для тебя одежду, когда у меня на складе лежит целая куча, причем превосходного качества. Кроме того, темная хламида не для путешествий, белая тем более. От пыли она уже через полдня придет в негодность. А вот это, – сказал он и потряс хламидой, – то, что надо для дальней дороги. К тому же не так сильно пачкается. Да ты только глянь, какого хорошего качества материя! Даже в Коптосе за нее отдали бы пятьдесят драхм, а это хороший заработок за целый месяц!

Цезарион не сразу понял, о чем говорил Ани. Заработок? О Зевс! Ани оценил его труд – его, Птолемея Цезаря, которому поклонялись как богу, – в пятьдесят драхм в месяц! От возмущения юноша даже не знал, что ответить. Оставалось только с ненавистью и презрением посмотреть на египтянина.

Но Ани это не впечатлило. Не говоря больше ни слова, он просто кинул хламиду Цезариону. Внезапно тот почувствовал, как к горлу начала подкатывать тошнота, появился знакомый запах гнили. Его охватил неизъяснимый ужас.

– Аполлон! – пробормотал юноша, страшась того, что его ждет через минуту. Судорожно нащупав мешочек с лекарственной смесью, он приложил его к лицу. Ани тем временем неотрывно наблюдал за ним. Цезарион схватил злосчастную хламиду и натянул ее себе на голову, чтобы спрятаться от пристального взгляда Ани. Отвратительный запах гнили заглушил аромат специй. Вдох, другой...

В пруду плавают рыбы. Он вытягивает руку под водой, стараясь поймать какую-нибудь из них, но рука тонет в тине. Вода в пруду зацвела.

Несколько стражников волокут какого-то человека, одетого во все черное. Он стонет, зажимая окровавленный обрубок своей правой руки. «Его наказали за то, что жульничал со счетами», – с неодобрением в голосе говорит Эвмен.

Монеты, положенные на глаза Эвмена, напоминают жуков, вгрызающихся в живую плоть.

Филадельф упал и разбил себе нос. Пошла кровь. Она стекает на его пурпурный плащ и бело-золотой хитон. Его маленькое личико сморщилось и покраснело от рева. Цезарион подбегает и берет его на руки, тоже пачкаясь в крови.

Кровь тонкими струйками непрерывно льется из вскрытого затылка и стекает по канавкам, которые вырезаны в каменном полу. «Ты видишь желудочки мозга», – доносится голос из ниоткуда, и рука жертвы вздрагивает...

Жарко, снова болит бок. Кто-то держит его за плечо, вглядываясь ему в лицо... Смуглый мужчина с мощной челюстью... Ани. У него взволнованный вид.

Цезарион отвернулся и оттолкнул настойчивую руку караванщика. Он снова нащупал мешочек с травами и приложил его к лицу, глубоко вдыхая пряный аромат.

– Милостивая мать Изида! – воскликнул Ани.

Цезарион молчал, но египтянин не успокаивался и, чуть подождав, спросил:

– Что... что это с тобой?

– У меня был приступ, – коротко ответил Цезарион. – Небольшой.

Юноша уже ясно чувствовал запах лекарства, сладковатый, теплый и немного резкий. Внезапно он представил, как запах поднимается и достигает желудочков его собственного мозга...