Время льда и огня - Филимонов Евгений - Страница 58

Дождь постепенно прекратился, хотя вот в таких приполярных районах скверные атмосферные процессы иной раз затягиваются на целые недели. Я как раз энергично отталкивался от здоровенного железобетонного короба, с журчаньем омываемого стремниной, когда уловил еще один звук, куда менее мирный, — отчетливый дальний рык бурлящей воды. Я тут же причалил, выплыл на плоскую широкую плиту, вытащил лодку подальше и прошелся вниз по руслу, перепрыгивая, перелезая через всевозможные обломки. Так и есть: между двумя циклопическими бетонными строениями (то ли сухой док, то ли градирня) образовалась запруда; в теснине поток сужался до нескольких метров и, прихотливо извиваясь между непоколебимых блоков в настоящих зарослях арматуры, ревел и пенился. О том, чтобы эти пороги преодолеть вплавь, не могло быть и речи.

Я вернулся к лодке и подплыл к запруде как можно ближе, без риска оказаться втянутым в жерло потока. Мое пасторальное путешествие вниз по течению внезапно и грубо прервалось неприятной необходимостью — нужно было перенести багаж и лодку до спокойной воды. Ничего особенного, банальное препятствие, известное всем странникам со времен Ноя. Правда, не мешало предварительно наметить хотя бы приблизительный маршрут и разделить груз на две ходки, но я положился на авось — и в результате чуть не завяз в трясине меж смятых гулких газгольдеров. Но все обошлось, и каноэ вновь заскользило по широкой плоской воде.

При таком ходе на то, чтобы достичь обитаемой полосы Терминатора, по моим прикидкам, понадобилось бы не менее недели — а припасы были почти на нуле. Теперь я все чаще с искренним сожалением вспоминал, что часть их пришлось отдать болтливому киллеру Теофилу: уж лучше б его пристрелить в единоборстве. Это была уже не деликатная, стерильная, тщательно упакованная пища с Галакси, а вульгарные полуфабрикаты ночников, годные разве что для затирухи с солониной; но когда припасы подходят к концу, и такое начинаешь ценить.

По мере удаления от ледника поток мелел и распадался на множество протоков, а вот развалин и обломков как будто стало меньше. Появились обширные участки голой почвы, заросшей все той же жухлой травкой — здесь она была погуще. Каково же было мое удивление, когда в очередном растерзанном силуэте я угадал не экскаваторный ковш, не блок-комнату, а плавающий танк, которых после Великого Стопа сохранилось великое множество, и были они на вооружении у всех сторон. За исключением Галакси, разумеется. Танк и танк, казалось бы, чему тут удивляться на этой бесконечной выставке материальных остатков прошлого, но дело в том, что искорежен он был (судя по виду) совсем недавно: сгоревший передок непроницаемо черен от свежей копоти, а гнездо сорванной башни поблескивало полированной сталью, только-только начинавшей ржаветь. Отсюда не удавалось определить его принадлежность, да и огонь сожрал почти всю краску, но, по всему, это был танк южан.

Уяснение этого факта далось мне с трудом. По одному из многочисленных трудных соглашений с южанами, Рассветная зона брала на себя военный контроль над приполярной областью, продолжая, таким образом, быть буфером между антагонистами — ночниками и южанами. И если их танк оказался здесь, то это либо нарушение соглашения, либо война. То есть вся эта милитаризация ночников, Кшиш-генералиссимус, и в самом деле связаны с боевыми действиями? А может, просто очередная акция Крамера, разведка окраины ледника, вовремя пресеченная каким-нибудь Эйкином?

Озадаченный этой встречей, я еще с полчаса плыл, стараясь держаться в русле наиболее широкого протока. По-видимому, мне следовало быть поосторожнее — возможно, уцелевшие члены экипажа рыскали неподалеку. Я достал из багажа автомат и положил его поближе. Ощущение, что я в полной безопасности кочую по безлюдным краям собственной страны, исчезло. Я начал высматривать место для привала — достаточно укромное, чтобы его не заметили, и достаточно неприступное, чтобы, заметив, не напали врасплох. После долгих смотрин я выбрал каменистый островок на обочине главного русла, втащил лодку под валун, приготовил мизерную порцию затирухи на спиртовке, поужинал и, не ставя палатки, влез в спальный мешок — змейка задернута не полностью, рука на ложе автомата. Проваливаясь в сон, отметил — на чистом бледном небе уже не заметно звезд.

Все то же небо простиралось надо мною, когда я очнулся от сна. Некоторое время я просто лежал на спине, бездумно глядя вверх, и, будь со мной та самая гипотетическая тетрадь для записей, туда можно было бы занести такое:

«Меня страшно тревожит судьба старины Эла. Как ни странно, я думаю о малозначительном, например о том, что у Наймарка совсем недавно была сломана рука, только на Галакси сняли гипс, и вот он опять втравился в какие-то головоломные приключения. Тут уж, конечно, не о руке надо думать, а о жизни. Что-то мне подсказывает, что старикан цел и невредим, во всяком случае — хочется этого.

Невозможно вспомнить о ветеране без того, чтобы не подумать о Норме — а эти мысли я гоню от себя, мне достаточно неприятностей. Теперь главное — добраться домой.

Припасов остается — при крайне экономном их расходовании — дня на два. Я начинаю присматриваться к этой чахлой поросли, что встречается на островах. Какие-то виды полярной растительности, говорят, можно употреблять в пищу».

Следовало бы спешить, но меня охватила странная апатия, равнодушие к собственному будущему — а может, уже сказывалось недоедание? Я снова запаковал спиртовку и кулек с провизией, скатал мешок, погрузил все в лодку, осмотрелся — не оставлены ли следы — и выгреб на стремнину.

Когда плывешь к солнцу — отраднее. Мимо бежали берега, все больше напоминавшие заливные луга, да и травка на них стала погуще и позеленее. И хотя громада ледника позади отодвинулась от меня не так уж и далеко и шапка сизого тумана не слезала с западного горизонта вот уже вторые сутки, я начинал обвыкаться в человеческом климате родного края, где не было ни свирепых морозов, ни песчаных жарких бурь, ни черного бездыханного космоса совсем рядом, за стенкой каюты. Я как бы заново оценивал Рассветную зону после вынужденной разлуки — и она мне нравилась еще больше, даже в этих безлюдных местах. Но автомат держал под рукой.

Пролетела стайка каких-то полярных куличков — первые птицы за все время. Я проводил их взглядом и снова сосредоточился на русле — здесь проток резко поворачивал среди больших валунов, петлял и даже запенивал буруны. Когда я уже миновал последний камень и готов был расслабиться на спокойной воде, откуда-то прозвучало:

— Эй, приятель! Ну-ка причаливай!

Я поискал взглядом говорившего — никого. Хвататься за автомат было поздно.

— Давай, не то продырявлю и лодку, и тебя!

Еще до того, как я его увидел (в пятнистом комбинезоне, почти сливавшемся мастью с валуном, поросшим лишайником), я уже знал, что это — свой, по характерному выговору, который так и выдавал наше сельское происхождение. Дозорный (что выяснилось потом) оказался предупрежден о возможном моем появлении, ночники дали радиограмму, но основная его задача была боевая.

Это был веснушчатый малый примерно моего роста и возраста, очевидно не новичок в дозорном деле. Он первым делом выставил меня из лодки, обыскал и разоружил — даже мой пистолет-сувенир не остался незамеченным. После этого, не спуская с меня взгляда, связался со своим начальством. Затем полчаса мы молча восседали друг против друга; все попытки заговорить с ним дозорный категорически пресекал. Посвистывал ветерок, да журчала речка, а я все время подавлял желание беспричинно улыбаться — в самом деле, мне был приятен этот первый соотечественник, даже в образе вот такой нерушимой бдительности. В паузе между моими попытками заговорить издали, с равнины, долетел характерный треск: маленький разведывательный гидроплан пронесся над нами, заметил, сделал круг и тут же сел на поверхность длинного озерца неподалеку. Оттуда сразу же выбрались двое и побежали в нашу сторону; надо ли говорить, что один из них — я это и отсюда понял — был Полковник!