Художник моего тела (ЛП) - Винтерс Пэппер - Страница 92

Это было хуже всего.

Не иметь возможности проводить ее домой.

Не знать, что она в безопасности.

Не охранять ее от теней и грешников.

Она последовала за мной, ее дыхание перехватило от слез.

— Пожалуйста. Поговори со мной. Я не понимаю, что происходит.

Я молчал.

Она бежала за мной по дороге под стук моих шагов.

— Гил... пожалуйста! — у нее из груди вырвалось рыдание. — Если мы об этом поговорим, то сможем вернуться к тому, как все было.

Это было слишком.

Поверить, что мы могли бы снова быть вместе? Думать, что я мог бы обладать ею, несмотря ни на что?

Это причиняло боль.

Безумную боль.

Я резко повернулся к ней, мои ноздри раздулись от гнева.

— Оставь меня в покое, Олин. Я больше не буду повторять.

Больше никаких прозвищ, начинающихся на О.

Больше никаких встреч после школы.

Все было кончено.

Все.

Она дрожа стояла на тротуаре, открывая и закрывая рот, как будто хотела возразить, но не знала, как. На секунду в ее взгляде вспыхнула ненависть.

И это вырвало остатки моих чувств и швырнуло их в канаву.

Затем Олин бросилась на меня, потянувшись руками к моим щекам и ища губами мои губы.

Я не задумывался.

Просто среагировал.

Я толкнул ее в ответ, и она споткнулась.

Дерьмо.

Дерьмо!

Я дернулся, чтобы ее поддержать, но заставил себя отстраниться.

В последний раз ко мне прикасались и целовали против моей воли. Я полагал, что каким-то образом мне придется справиться с этим насилием, если у меня когда-нибудь появится шанс снова полюбить. Но там, на той улице, я не мог смириться с мыслью о поцелуях Олин.

Не после того, как к моим губам прикасалась Таллап.

Я больше не был чистым.

— Забудь обо мне, — пробормотал я, отворачиваясь от нее. — Просто забудь, что я когда-либо существовал.

* * *

Она обо мне не забыла.

В течение нескольких недель после этого Олин пыталась поговорить со мной бесчисленное множество раз. Загоняла меня в угол в коридоре, заманивала в ловушку в классе, гонялась за мной по территории школы.

И все это видела Таллап; меня тошнило от ее самодовольства. От ее правил мне хотелось выть, лишь бы это поскорее закончилось.

Я хотел уйти.

Сбежать.

Мне начали сниться кошмары в тех редких случаях, когда я действительно спал.

Сны о том, что я связан, на моем теле чужие пальцы, на моем члене чьи-то языки. Мне снилось, что над Олин надругались так же, как над мной. Мне снилось, что мы оба умираем.

Я просыпался в холодном поту, слушая звуки траха в соседней комнате, и жалел, что когда-то влюбился в Олин.

Потому что моя любовь к ней теперь была исковеркана тем, что произошло в том гостиничном номере.

Я ненавидел свое тело.

Ненавидел его реакцию и эрекцию, которая меня приговорила.

Мне было все равно, что меня обманом заставили принять Виагру — все равно это я трахал свою учительницу, и я не мог отделить это от выбора и приказа.

— Гил.

Я завернул за угол у спортзала, чуть не врезавшись в поджидавшую меня там Олин. Она стояла, заломив руки и поставив у ног сумку, под ее усталыми глазами залегли тени.

Я тяжело вздохнул, изображая нетерпение и холодное презрение, хотя на самом деле мне стоило немалых усилий, чтобы не прижать ее к себе и не молить о прощении.

— Я люблю тебя, Гил. Разве это ничего не значит? — Она резко и безрассудно потянулась ко мне.

И снова я просто среагировал. Инстинкты, которые больше не связывали привязанность с любовью, вырвались наружу и причинили боль единственному человеку, которого я хотел обидеть меньше всего.

Привязанность очень дорого мне обходилась. Ценой, которую я больше не мог себе позволить.

Я сомкнул руку на горле Олин и прижал ее к кирпичной стене. Я устал от борьбы, и мне больше нечего было дать.

Нечего предложить.

Я был мертв.

И она заслуживала лучшего.

— Остановись. Просто остановись.

Олин напряглась.

Я застыл.

Время остановилось, пока я причинял ей физическую боль.

Оставлял на ней синяки точно так же, как на мне Таллап.

Я отшатнулся назад, оторвавшись от нее и охваченный отвращением и тревогой.

Черт!

У меня задрожали ноги, и я чуть не упал на землю.

Олин стояла там с распахнутыми от шока глазами и тяжело дышала от страха.

И мы уставились друг на друга.

Уставились с нашей историей и нашей надеждой, зная, что это был момент, когда все действительно закончилось.

Она ничего не сказала.

Я не мог.

Я повернулся и ушел от самой лучшей, от моей единственной, от моей вечности.

* * *

Через несколько недель после того, как я оставил на ней синяк, Олин начала встречаться с Джастином Миллером.

В первый раз застав их вместе, я убежал с территории школы, чтобы не совершить нечто такое, из-за чего мог бы угодить в тюрьму за два преступления.

Увидеть ее с ним?

Я не мог этого вынести.

Не мог этого пережить.

Я сделал три шага к Олин, на языке вертелись слова извинения. Слова о том, как сильно я по ней скучал, хотел ее, нуждался в ней, жаждал ее. Я сделал еще три шага, сжав кулаки, готовый с размаху вмять лицо Джастина ему в череп.

Но каким-то образом, в тумане одержимости и боли, я остановился.

Если бы я сказал Олин, как сильно ее люблю, Таллап разрушила бы ее жизнь и посадила меня. И если бы я избил Джастина Миллера за то, что он смеялся с девушкой, которой принадлежало мое сердце, меня привлекли бы еще за одно преступление.

Это стоило мне всех моих сил, но я терпел флирт, робкие улыбки и осознание того, что Джастин к ней прикасался.

Я намеренно затеял ссору со своим стариком, когда застукал их целующимися за спортзалом, где впервые показал ей свой альбом для рисования. Я думал, что умру от того, как что-то у меня внутри раскололось напополам.

Но я не умер.

И мой отец спьяну сломал мне ребро кулаком.

Неделя за неделей мне приходилось быть свидетелем того, как Олин заменяла меня другим. И неделя за неделей я распадался изнутри, превращаясь в пустую скорлупу горя.

К тому времени, когда начались школьные каникулы, я висел на гребаном волоске.

Зная, что большую часть своего времени Олин будет проводить с Джастином.

Задаваясь вопросом, подарит ли она ему свою девственность.

Представляя, как она целует его, смеется с ним, прикасается к нему.

Черт, от этого я разрывался на миллион кусочков и ревел от ярости.

Мне снились кошмары, в которых он причинял ей боль, как мне Таллап. В которых Олин извивалась в экстазе с кем-то, кто не был мной.

Этого было достаточно, чтобы свести меня с ума.

Возможно, я уже был безумен.

Даже мой отец потихоньку оставил меня в покое. Его избиения стали уже не такими частыми, а оскорбления и пьяные тирады — не такими громкими. Как будто ему не нравилось, когда я сам их ждал, принимал и нуждался в них.

Я устроился на работу в местную строительную компанию, где мне платили наличными. В обмен за тяжелый труд я заработал деньги, чтобы погасить свои долги. Я вернулся туда, где когда-то воровал, и с точностью до доллара расплатился за то, что взял, — в магазин художественных принадлежностей, где украл баллончики с краской. В магазин канцтоваров, где я стащил альбом для рисования и карандаши.

Расплатившись с ними, я купил побольше расходных материалов и вернулся к свободе, которую давала мне живопись.

Я разрисовывал граффити уродливые закоулки города.

Раскрашивал ненужные тротуары в переулках.

Изливал на бумагу свое разбитое сердце.

И несмотря на все это, я не переставал наблюдать за ней, защищать ее, ждать на улице возле дома... убеждаясь, что она в безопасности.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Олин

– Настоящее –

Вчера на моем телефоне не хватило заряда, чтобы дозвониться до Гилберта Кларка.