Женщина во мне (ЛП) - Спирс Бритни - Страница 36

Я попыталась вернуться к творчеству и следить за визуальными и музыкальными художниками в Instagram. Я наткнулась на парня, который снимал триппи видео - одно из них было просто детским розовым экраном, по которому шел белый тигр с розовыми полосками. Увидев это, я почувствовала естественное желание создать что-то самой, и я начала играть с песней. В начале песни я добавила звук детского смеха. Мне показалось, что это необычно.

Хесам сказал: “Не добавляй сюда детский смех!”.

Я прислушалась к его совету и убрала звук, но через некоторое время другой аккаунт, за которым я слежу, выложил видео со смеющимся ребенком, и я позавидовала. Я должна была сделать это! - подумала я. Этот жуткий смеющийся ребенок должен был стать моей фишкой!

Художники - странные люди, понимаете?

В то время в индустрии было так много людей, считавших, что я сошла с ума. В какой-то момент я предпочла быть “сумасшедшей” и создавать то, что хочу, чем “хорошей спортсменкой”, которая делает то, что все говорят мне делать, не имея возможности выразить себя. А в Instagram я хотела показать, что я существую.

Я также обнаружила, что стала больше смеяться под влиянием таких комиков, как Эми Шумер, Кевин Харт, Себастьян Манискалко и Джо Кой. Я прониклась уважением к их остроумию и сообразительности, к тому, как они используют язык, чтобы залезть людям под кожу и заставить их смеяться. Это дар. Услышав, как они используют свои голоса, будучи такими неповторимыми, я поняла, что это то, что я тоже могу делать, когда снимаю видео в социальных сетях или даже просто пишу в подписи. Юмор позволил мне не захлебнуться горечью.

Я всегда восхищалась людьми в индустрии развлечений, которые обладают острым умом. Смех - это лекарство от всего.

Люди могут смеяться, потому что вещи, которые я публикую, невинны или странны, или потому что я могу быть грубой, когда говорю о людях, которые причинили мне боль. Возможно, это было пробуждение феминизма. Наверное, я хочу сказать, что тайна того, кто такая настоящая я, идет мне на пользу - потому что никто не знает!

Мои дети иногда смеются надо мной, и когда они это делают, я не очень-то и возражаю.

Они всегда помогали мне менять взгляд на мир. С самого детства они всегда смотрели на вещи по-другому, и они оба такие творческие. Шон Престон - гений в школе, он очень, очень умный. У Джейдена такой невероятный дар игры на фортепиано, что у меня мурашки по коже.

До пандемии они устраивали со мной вкусные ужины два-три вечера в неделю. Они всегда делились удивительными вещами, которые они сделали, и объясняли мне, что их радует.

“Мама, посмотри, какую картину я сделал!” - говорил один из них. Я рассказывала им о том, что видела, а они отвечали: “Да, но теперь, мама, посмотри на нее вот так”. И я видела еще больше в том, что они сделали. Я люблю их за глубину и характер, за талант и доброту.

Когда мы вступили в новое десятилетие, все только начинало обретать смысл.

А потом случился КОВИД.

В первые месяцы изоляции я стала еще большим домоседом, чем была до этого. Я проводила дни и недели, сидя в своей комнате, слушая аудиокниги по самосовершенствованию, уставившись в стену или делая украшения, от скуки. Когда я прослушала тонну аудиокниг по самопомощи, я перешла к книгам о сказках, ко всему, что попадало под рубрику “Воображение”, особенно к книгам, в которых рассказчик говорил с британским акцентом.

Но во внешнем мире команда безопасности, созданная моим отцом, продолжала навязывать правила. Однажды я была на пляже и сняла маску. Прибежала охрана и стала меня ругать. Я получила выговор и была наказана на несколько недель.

Из-за карантина и его рабочего графика со мной не было Хесама.

Мне было так одиноко, что я даже начала скучать по своей семье.

Я позвонила маме и сказала: “Ребята, я хочу вас увидеть”.

Она ответила: “Мы сейчас ходим по магазинам. Надо идти! Мы позвоним тебе позже”.

А потом они не позвонили.

В Луизиане правила локдауна были другими, и они всегда были где-то.

В конце концов я бросила попытки дозвониться до них и поехала в Луизиану, чтобы увидеть их. Там они казались такими свободными.

Почему я продолжала с ними разговаривать? Не знаю точно. Почему мы вообще остаемся в неблагополучных отношениях? С одной стороны, я все еще боялась их и хотела сделать приятное. Мой отец все еще юридически был мной, как он никогда не стеснялся указывать - хотя я надеялась, что это ненадолго.

Именно в этот период общения с семьей я узнала, что, пока я находилась в психиатрической клинике, они выбросили многое из того, что хранилось в доме моей матери. Куклы мадам Александр, которые я собирала в детстве, исчезли. Так же как и три года, в течение которых я писала. У меня была папка, полная стихов, которые имели для меня реальное значение. Все пропало.

Когда я увидела пустые полки, то почувствовала непреодолимую грусть. Я думала о страницах, которые писала сквозь слезы. Я никогда не хотела публиковать их или что-то в этом роде, но они были важны для меня. А моя семья выбросила их на помойку, как и меня.

Тогда я взяла себя в руки и подумала: Я могу купить новую тетрадь и начать все сначала. Мне многое пришлось пережить. Причина, по которой я жива сегодня, в том, что я познала радость.

Пришло время снова найти Бога.

В тот момент я примирилась со своей семьей - то есть поняла, что больше не хочу их видеть, и смирилась с этим.

46

Назначенный судом адвокат, который был со мной на протяжении тринадцати лет, никогда особо не помогал, но во время пандемии я начала задумываться, не использовать ли его в своих интересах. С молитвенной настойчивостью я стала разговаривать с ним дважды в неделю, просто чтобы обдумать свои возможности. Работал ли он на меня или на моего отца и Лу?

Пока он обходил этот вопрос, я думала: “Похоже, ты не веришь в то, что я знаю: Я знаю, куда иду. Я иду до конца, чтобы покончить с этим. Я могу сказать, что ты не собираешься доводить дело до конца”.

Наконец наступил переломный момент. Честно говоря, он больше ничего не мог для меня сделать. Я должна была взять все в свои руки.

Публично я молчала обо всем этом, но мысленно молилась о том, чтобы все закончилось. Я имею в виду настоящую молитву…

Итак, в ночь на 22 июня 2021 года из своего дома в Калифорнии я позвонила в службу 911, чтобы сообщить о злоупотреблении отцом правами опекуна.

Время между тем, как я начала настойчиво добиваться прекращения опеки, и тем, как она наконец закончилась, было тяжелым периодом неопределенности. Я не знала, как все обернется. Тем временем я еще не могла сказать отцу “нет” или проложить свой собственный путь, и мне казалось, что каждый день на очередном потоковом сервисе выходит очередной документальный фильм обо мне. То же самое происходило, когда я узнала, что моя сестра собирается выпустить книгу.

Я все еще находилась под контролем отца. Я не могла ничего сказать в свое оправдание. Мне хотелось взорваться.

Смотреть документальные фильмы обо мне было тяжело. Я понимаю, что сердце у всех было на месте, но мне было обидно, что некоторые старые друзья говорили с режиссерами, не посоветовавшись со мной. Я была шокирована тем, что люди, которым я доверяла, вышли на съемочную площадку. Я не понимала, как они могли так говорить обо мне за моей спиной. Если бы это была я, я бы позвонила своей подруге, чтобы узнать, можно ли говорить о ней.

Было столько догадок о том, что я должна была думать или чувствовать.

47

“Мисс Спирс? Вы можете смело обращаться ко мне”.

Голос прозвучал в телефонной трубке. Я находилась в своей гостиной. Это был обычный летний полдень в Лос-Анджелесе.